Курский ордена «Знак почета» государственный
педагогический университет

Кафедра литературы

ДИПЛОМНАЯ РАБОТА

ПРОБЛЕМА ИСТОРИИ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ А.С.ПУШКИНА
выполнила: студентка 52 группы
филологического факультета
Терехова е. а.

Научный руководитель:
Кандидат филологических наук, доцент Коковина Н.З.

Курск - 1998
СОДЕРЖАНИЕ
I. Введение. Пушкин и философско-историческая мысль 19 ве-ка………………………………………………………………………………….2
II. Проблемы истории в художественном мире А.С. Пушки-на………………………………………………………………………………….8
1. Формирование пушкинского исторического мышления в 20-е годы.
2. «Судьба человеческая, судьба народная» в трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов».
3. Осмысление исторической противоречивости самодер-жавной власти Петра I.
4. 30-е годы: новый этап в развитии исторических взгля-дов.
5. Тема крестьянского восстания в художественной прозе и публицистике А.С. Пушкина: человек в водовороте истории.
III. Заключение………………………………………………………………100
IV. Список использованной литературы (библиография)……..105

ВВЕДЕНИЕ
ПУШКИН И ФИЛОСОФСКО-ИСТОРИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ 19 ВЕКА.
…Пушкин явился именно в то время, когда только что сделалось возможным явление на Руси поэзии как искусства. Двадцатый год был великою эпохою в жизни России. По своим следствиям он был величайшим событием в истории России после царствования Петра Вели-кого…
В.Г. Белинский
Вопрос, обозначенный в названии работы, никак нельзя счи-тать обойдённым: слишком очевидно его значение для творчества Пушкина. Он относится к числу таких, к которым всегда полезно воз-вращаться. Ведь наиболее важные вопросы обычно бывают и наи-более сложными. Хотя, казалось бы, для удовлетворительного их освещения необходимы размеры обширных монографий, рамки ди-пломной работы позволяют сосредоточить внимание на самой об-щей и, думается, самой существенной стороне дела. Речь идёт о мировоззренческой позиции и основных положениях новой эстетиче-ской программы, которая имела бы смысл литературного манифе-ста, будь она изложена Пушкиным пункт за пунктом. Но основных положений всегда немного, и манифест всегда краток. В попытке об-судить ещё раз конкретное содержание его важнейших понятий и за-ключается цель этой работы.
Мифологема «история» в художественном мире Пушкина пости-гается в диалектике частного и общего. Наряду с большой историей, историей государства, существует история частного человека, не менее значимая и драматичная.
Историческое прошлое Пушкин понимал как предысторию сво-его времени. Для Пушкина история органично переходила в лич-ность, они неразрывно связаны с принципами свободолюбия, гума-низма и просвещения.
Одним из величайших завоеваний Пушкина, основополагающим его принципом явилось изображение личности человека, в нераз-рывной связи с общественной средой, изображение личности чело-века в процессе его развития, в зависимости от объективных, кон-кретно-исторических условий жизни. В своих произведениях Пушкин показывает, что достоинство и ограниченность его героев, формы их духовной и нравственной жизни вырастают на определённой исто-рической почве, в зависимости от общественной среды.
Так, в «Арапе» Ибрагим нарисован как человек, в характере ко-торого нашли своё отражение черты новых людей петровской эпохи.
Историзм сочетается в реализме Пушкина с глубоким понима-нием роли общественных различий.
Историзм - это категория, заключающая в себе определённое методологическое содержание. Историзм предполагает рассмотре-ние явлений в их развитии, взаимосвязи, в процессе становления, с исторической точки зрения. Применительно к искусству речь должна идти об особом творческом принципе восприятия действительности, своеобразном художественном качестве. Сложившийся как осознан-ный принцип художественного мышления в начале XIX века, исто-ризм с огромной силой проявился в творчестве Пушкина.
Историзм явился одной из основ пушкинской реалистической системы, с ним связано воспроизведение действительности в её за-кономерном движении, в процессе развития, понимания личности в её исторической обусловленности. Историзм открыл новые возмож-ности познания жизни; от него неотделим самый характер художест-венной типизации и в конечном итоге - эстетической концепции дей-ствительности.
Совершенно очевидно, что проблема историзма актуальна и в настоящее время.
Разработкой проблемы историзма в творчестве Пушкина А.С. занимались многие известные литературоведы.
В свое время историзм Пушкина нередко интерпретировался как выражение его разрыва с вольнолюбивыми традициями; обра-щение поэта к истории истолковывалось в духе некоего объективиз-ма и фатализма /Б. Энгельгардт/, полного разрыва с наследием про-светительства /П.Н. Сакулин/, примирения с николаевской действи-тельностью /И. Виноградов/ и т.п. Несостоятельность подобных представлений давно раскрыта в нашей литературной науке. Ныне это уже пройденный этап пушкиноведения.
И всё же, как ни значительны достижения в изучении пушкин-ского историзма, мы не можем ими довольствоваться. Сейчас нужно идти дальше в познании Пушкина и его художественной системы, а следовательно, и в понимании специфики пушкинского историзма. Целый ряд аспектов данной проблемы настоятельно требует уже новых подходов и иных решений.
Дело в том, что представления о пушкинском реализме нередко носят слишком общий, суммарный характер и недостаточно учиты-вают неповторимые особенности творческой индивидуальности по-эта. Справедливо отмечалось /в частности, Б.Н. Бурсовым/, что, го-воря о Пушкине, мы больше стремимся установить общие принципы реализма вообще и нередко оставляем в стороне вопрос о данном, специфическом характере именно к пушкинской художественной системы. Это имеет прямое отношение к проблеме историзма. Мы подчас больше думаем о выявлении его общих принципов /изображение явлений в закономерном развитии и исторической обусловленности и т.д./, чем об индивидуальном и своеобразном их преломлении в творчестве поэта.
«Историзм, - по мнению И.М. Тойбина, - не тождественен исто-рическим или философско-историческим взглядам. Это, разумеется, верно. И всё-таки формирование историзма как определённого ху-дожественного качества проходило в тесной связи с развитием фи-лософско-исторической мысли» .
В работах о пушкинском историзме преимущественное внима-ние уделяется, как правило, характеристике взглядов поэта на исто-рию, рассматриваемых к тому же изолированно от общего движения современной ему философско-исторической мысли. При таком под-ходе специфика историзма как особого «творческого качества» /Б.В. Томашевский/, как органического элемента художественной системы стирается. Всё ещё сохраняется заметный разрыв между анализом исторических и философско-исторических представлений поэта, с одной стороны, и исследованиями его художественной практики - с другой.
В конечном итоге это связано с тем, что исследователями пуш-кинского историзма недостаточно учитывается эстетическая природа искусства. Имеет место тенденция - ставить знак равенства между теоретической и художественной мыслью. Поэтому на художествен-ное творчество Пушкина прямо, непосредственно переносится сис-тема теоретических (исторических) взглядов поэта. Такое положение приводит к неоправданному логизированию и схематизации его творчества, мешает понять в полной мере природу художественных явлений, равно как и своеобразие художественного историзма. Меж-ду тем подлинное соотношение между теоретической и художест-венной мыслью более сложны, чем это представляется в работах о пушкинском реализме и историзме. Принципы историзма, всё силь-нее проникавшие во все сферы человеческого знания, хотя и вели к неизбежному сближению научного и художественного творчества, их взаимному обогащению, тем не менее по-разному преломлялись в каждой из этих сфер.
Разумеется, сам по себе исторический метод универсален, всеобщ. Он составляет одну из важнейших сторон диалектики. Од-нако конкретные формы, в которых исторический метод проявляется в сфере художественного творчества, многообразны. Это многооб-разие форм художественного историзма заключено в самой природе искусства, в неповторимости и вечности художественного произве-дения, в творческой индивидуальности писателя.
Общие, универсальные /«генерализирующие»/, в сущности фи-лософские принципы исторического подхода получают конкретное преломление в специфических нормах, неотделимых от характера образного мышления, национального своеобразия, от категорий жанра, поэтики и стиля - всего того, без чего нет художественной индивидуальности.
Таким образом, проблема историзма пушкинского творчества - это по существу одновременно и проблема возможностей его реа-лизма, своеобразия его художественной системы.
Хотя вопросы пушкинского историзма затрагивались во многих работах, специальных исследований, посвящённых им, немного. Из-вестная работа Б. Энгельгардта «Историзм Пушкина» /в кн. Пушки-нист, под ред. С.А. Венгерова, издана в 1916 году/, опубликованная давно, содержит немало интересных наблюдений и мыслей, но те-перь она методологически устарела. Работа С.М. Петрова «Пробле-ма историзма в мировоззрении и творчестве Пушкина» посвящена в основном общей характеристике пушкинской философии истории. Наиболее ценной специальной работой о пушкинском историзме яв-ляется статья Б.В. Томашевского «Историзм Пушкина», в которой выдвинуто определение сущности пушкинского историзма и намече-ны основные вехи его развития. И всё же, как ни значительна и ни содержательна эта статья, она не решает проблемы, оставаясь ско-рее лишь введением в тему. Ведь в ней анализируются главным об-разом высказывания Пушкина по вопросам истории; что же касается непосредственно анализа творчества, то такая задача автором не ставится. Большой вклад в разработку этой проблемы внёс И.М. Тойбин. В его монографии «Пушкин. Творчество 1830х годов и во-просы историзма» подробно анализируется пушкинская лирика, «ма-ленькие трагедии», «Медный всадник», «Капитанская дочка».
В своей дипломной работе мы попытались систематизировать имеющийся критический материал по проблеме историзма в творче-стве А.С. Пушкина; проследить эволюцию исторических взглядов Пушкина на примере произведений разного времени.
ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ
А.С. ПУШКИНА.
Историзм по праву считается одной из ключевых проблем ми-ровоззрения и творчества Пушкина. Именно историзм, духом которо-го проникнуты создания поэта, открыл в литературе невиданные прежде возможности художественного постижения действительно-сти, внёс живое и трепетное ощущение динамики и непрерывности исторического процесса, стал основой реалистического метода и стиля.
В своё время Б.В. Томашевский справедливо подчеркнул, что «историзм не является врождённой чертой творческого облика Пуш-кина, особенностью, с которой он родился» . К этому можно доба-вить, что он не был также результатом одного только личного опыта поэта. Историзм формировала эпоха, время, отмеченное повсемест-ным и необычайным побуждением исторического сознания, истори-ческих интересов; он был тесно связан с общим движением запад-ноевропейской и русской философско-исторической мысли. Вот по-чему одна из актуальных задач пушкиноведения - выявить этот про-цесс, раскрыть его на конкретном материале.
Обозначившаяся с конца 18 в. новая эпоха национально-освободительных движений, грандиозных потрясений и сдвигов в судьбах народов и государств дала мощный толчок формированию исторического мышления. На смену рационалистическим и метафи-зическим концепциям 18 в. приходят идеи исторической закономер-ности, признание власти исторических законов, понимание истори-ческого процесса в его внутреннем единстве, в его динамике. Насту-пает пора интенсивного развития исторической мысли, расцвета ис-торической науки. В этом общеевропейском движении можно выде-лить несколько ведущих тенденций.
Одна из них - сближение истории с философией, обострённый интерес к вопросам исторической методологии, к проблемам фило-софии истории. Наряду с разработкой конкретных историографиче-ских тем бурно развивается философско-историческая проблемати-ка; история становится предметом и объектом философских по-строений.
С другой стороны, наблюдается не менее интенсивное сближе-ние истории с социальными исканиями. Социальность становится существеннейшим признаком исторического сознания, исторического мышления. Сложный процесс формирования исторического метода, тесно связанный с общим движением исторической мысли, нашёл своё отражение и в России. Здесь особая его интенсивность падает на период после 1825 года, когда в связи с разгромом декабристов и необходимостью решить важнейшие вопросы, выдвигавшиеся ходом общественного развития, резко возрос интерес к исторической про-блематике.
Новая эпоха, когда открытая политическая борьба практически оказывалась невозможной, как никогда прежде обострила внимание к вопросам теории, к проблемам философского, исторического, мо-рального порядка. Отсюда - широкое распространение философских интересов среди интеллигенции. Философия была призвана дать метод для решения важнейших вопросов действительности. В этих условиях само развитие исторических знаний тесно сплелось с фи-лософией. В первую очередь предстояло определить методологиче-ские принципы исторического исследования, выработать новое каче-ство исторического мышления. Вот почему особую остроту и акту-альность в русской общественной жизни этих лет приобретают во-просы философии истории; обнаруживается стремление приложить общие философские принципы к истории человечества, выяснить характер и смысл исторического процесса и места в нем человече-ской личности, народа, государства. История в таком плане – это тоже «наука наук», как и сама философия, это «практическая про-верка понятий о мире и человеке, анализ философского синтеза» .
На страницах журналов, в публицистике этих лет появляется обильная литература, посвященная философско-историческим про-блемам; повсеместно выдвигается требование философского под-хода к истории. Вопросам философии истории посвящает свои «Фи-лософские письма» П.Я Чаадаев /он и называл их «Письмами о фи-лософии истории»/. В статье «Философия истории» /из Кузена/, опубликованный в «Московском телеграфе» /1827, ч.14/ разграничи-вается история, освещающая отдельные события, этапы и эпохи че-ловечества, и философия истории, призванная ответить на ее об-щие, философские вопросы.
Само понятие философии истории оказалось при этом много-значным; в него вкладывалось различное содержание, различный смысл.
Прежде всего речь шла о выработке наиболее общих, теорети-ческих принципов понимания исторического процесса, о философ-ских основах исторической науки. Старая рационалистическая фило-софия истории, бравшая в качестве исходного пункта своих на-строений идею отвлеченного, всегда себе равного «естественного человека», явно обнаружила свою несостоятельность.
Вместе с тем очень скоро становится очевидным, что в России 1850-х годов содержание философии истории необъятно расширя-ется, что она все больше выходит за свои непосредственные грани-цы, преломляя важнейшие грани общественного сознания; она ока-зывалась на стыке философии, истории, морали, психологии, сопри-касаясь со всеми этими сферами.
В целом движение русской философской исторической мысли 1830-х годов можно условно выделить два течения, одно из которых опиралось преимущественно на идеи немецкой идеалистической философии, на романтические идеи шеллигианства прежде всего, другое – ориентировалось на методы французской исторической школы, на ее социологические доктрины. Практически, однако, тече-ния эти не существовали в их чистом виде; напротив, они тесно пе-реплетались между собой.
Параллельно с общей эволюцией русской философско-исторической мысли конца 1820-х – начала 1830-х годов акцент в ней все больше передвигается с усвоения шеллигианских концепций на восприятие идей и методов французской исторической школы с ее обостренным интересом к социальной истории и ее конфликтам. Углубление социальных противоречий в жизни русского общества, необходимость понять эти процессы в свете исторического прошлого и в сопоставлении с ходом истории на Западе – все это побуждало обратиться к опыту французских историков эпохи реставрации.
Вопрос об особенностях и принципах романтической историо-графии с конца 20-х годов приобретает в русском обществе большую актуальность. На страницах журналов все чаще появляются имена Тьерри, Гизо; печатаются извлечения из их работ и отзывы о них. Идеи и методы новой историографии оказывают влияние на русских историков, публицистов, писателей, людей различных убеждений и взглядов. В спорах, развернувшихся вокруг идей и методов назван-ных историков, по-своему преломлялись соответствующие идеоло-гические расхождения.
Названный круг проблем, в котором слились воедино вопросы философии истории, ее методологии и вопросы осмысления истории России, с особой остротой обозначился на рубеже 20-х и 30-х годов в связи с выходом в свет XII тома «Истории государства Российско-го» Н.М. Карамзина и появлением «Истории русского народа» Н. По-левого. Ожесточенные дискуссии, разгоревшиеся вокруг указанных «Историй», стали важнейшей вехой в истории духовного развития общества, в истории русского самосознания. В ходе дискуссий сло-жились основные концепции русского исторического процесса и на-метилось то идеологическое размежевание, к которому восходят ис-токи будущего славянофильства и западничества.
Эти дискуссии, явившиеся своеобразной школой философско-исторической мысли, оказывали серьезное влияние на развитие рус-ской литературы. Они сыграли так же важную роль и в формирова-нии пушкинского историзма.
Философско-историческая проблематика занимала огромное место в раздумьях и в творчестве Пушкина. Именно в 30-е годы окончательно складывается система Пушкинских философско-исторических воззрений, представлявшая собой несомненно одно из наиболее значительных достижений тогдашней русской философ-ско-исторической мысли.
Для понимания глубины и своеобразия пушкинских взглядов их надлежит рассматривать не изолированно, а в процессе становле-ния, на соответствующем историческом фоне. Это необходимо не только потому, что именно на окружающем фоне особенности пуш-кинской философии истории предстанут в наиболее рельефном ви-де, но и потому, что лишь такой путь исследования даст возмож-ность выявить подлинный процесс формирования пушкинского исто-рического мышления, понять его в реальных исторических связях, в соответствующем историческом контексте.
Известно, что роль одного из важнейших идеологических и фи-лософско-эстетических центров в России после разгрома декабри-стов выпала на долю любомудров, группировавшегося вокруг «Мос-ковского вестника». Историческая проблематика занимала исключи-тельно большое место в их теориях и размышлениях. Эволюция лю-бомудров – идеологическая, философская, литературная – неотде-лима от общего движения исторической мысли. Необходимо рас-смотреть соотношение Пушкина с кругом любомудров, с эволюцией их исторических и философско-исторических воззрений. Так как речь идет о проблеме формирования исторических принципов Пушкина, то, естественно, что особый интерес должен представить вопрос о соотношении его с такими московскими шеллигианцами, как С. Ше-выревым и тем более М. Погодиным – несомненно крупнейший исто-рик, связанный с кругом любомудров. Философско-историческая проблематика занимала огромное место в раздумьях и творчестве Пушкина. Именно в 30-е годы окончательно складывается система Пушкинских философско-исторических воззрений, представлявшая собой несомненно одно из наиболее значительных достижений то-гдашней русской философско-исторической мысли.
Пушкиным было сделано до «гоголевского периода» самое главное: решительный поворот к народу как силе, определяющей исторические судьбы науки, и к изображению действительности, ос-мысленной с точки зрения этих народных и исторических судеб. По-эту принадлежала честь открытия, в русле которого двигалась в дальнейшем /в лице наиболее ярких своих представителей, включая и Гоголя/ русская литература. Современному читателю довольно трудно оценить радикальность переворота, совершенного Пушкиным в середине 1820-х годов. Но только потому, что высказанная поэтом и подхваченная его преемниками мысль давно стала нашим достоя-нием.
А между тем это была действительно «руководящая» мысль, т.е. принцип, легший в основу целого направления, которое на рус-ской почве дало бесспорные и впечатляющие результаты. И Досто-евский, стоявший у истоков движения, уже тогда сумел их правильно разглядеть и обдумать во всей глубине и плодотворности возможных следствий. Чем дальше шло время, тем более оно подтверждало фундаментальное значение сказанного Пушкиным «нового слова». В конце 1870-х годов Достоевский писал: «…”слово” Пушкина до сих пор еще для нас новое слово» . Иначе говоря, никто из тех, кто явился за Пушкиным, при всем блеске индивидуальных дарований /Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Гончаров, Герцен, Некрасов/ не выра-зил иной, более капитальной, более всеобъемлющей идеи, которая могла бы потеснить или стать рядом с «руководящей» пушкинской мыслью.
Путь Пушкина к установкам реалистического творчества начи-нался с размышления над проблемами современной истории и спо-ров вокруг «Истории государства Российского» Карамзина. В «Исто-рии…» Пушкин увидел реализованную возможность такого повест-вования, при котором субъективные убеждения и пристрастия авто-ра не исключают иных суждений, необходимо вытекающих из «вер-ного /т.е. полного, не урезанного и не искаженного в пользу собст-венной концепции/ рассказы событий». Эта возможность показалась Пушкину настолько важной, что он воспользовался ею уже как прие-мом тогда, когда, будучи в том же положении, что и Карамзин, писал «Историю Пугачевского бунта» /1834/. Не случайно поэтому главный недостаток томов «Истории русского народа» Н. Полевого Пушкин усмотрел в тенденциозности, в легкомысленном и мелочном жела-нии поминутно противоречить Карамзину, в «излишней самонадеян-ности». «Уважение к именам, освященным славою…первый признак ума просвещенного. Позорить их дозволяется только ветреному не-вежеству, как некогда, по указу эфоров, одним хносским жителям дозволено было пакостить всенародно» /т.11, стр.120/. Презритель-ные нападки Н. Полевого на Карамзина тем более странны, что мне-ния, высказанные Н. Полевым, не опирались ни на личные убежде-ния автора, как бы оно ни соотносилось с реальной историей русско-го народа, ни на эту историю. Своевольная трактовка исторических лиц и событий, «насильственное направление повествования к ка-кой-нибудь известной цели» /т.11, стр.121/ в виде собственной или заимствованной любимой идеи сообщают истории характер романа, тогда как самый роман на современном этапе развития литературы должен иметь, по мысли Пушкина, все достоинства реальной исто-рии – правдивого, беспристрастного рассказа о прошлом и настоя-щем.
На этом убеждении, сформированном во время работы над «Борисом Годуновым», «Полтавой», «Евгением Онегиным», Пушкин прочно утвердился к 1829-1830 году, когда писал рецензию на Н. Полевого. Жанр произведения /драма, поэма, роман/ ничего не ме-нял в существе новой эстетической позиции: по отношению к ней Пушкину был безразличен не только выбор между тем или иным драматическим и эпическим жанром, но и выбор между всеми этими жанрами вместе и наукой /историей/, поскольку там и тут безуслов-ное преимущество было на стороне строгих выводов исторической науки. В исторических работах Пушкина занимали проблемы, вне ко-торых он не представлял себе дальнейшей эволюции ведущих жан-ров новейшей литературы. Проблемы истории были для него про-блемами литературы.
Первый шаг от романтизма к реализму выразился в отказе от произвольного истолкования характеров и событий. Заключительные главы «Евгения Онегина» в отличие от начала романа /1823/, напи-саны художником, окончательно сбросившим оковы романтического подхода к изображению действительности и нашедшим твердую опору для реалистического повествования. Отныне оценка людей, событий в эпическом и драматическом рассказе дается не с личной точки зрения, чем бы она не диктовалась, но с точки зрения народа и исторических перспектив его судьбы. Такова природа пушкинской объективности, отметившей особой печатью оригинальную суть его реализма. «Что развивается в трагедии, - рассуждал Пушкин в 1830 году, разбирая драму М. Погодина «Марфа Посадница,» – какая цель ее? Человек и народ. Судьба человеческая, судьба народ-ная…Что нужно драматическому писателю? Философию, бесстра-стие, государственные мысли историка, догадливость, живость во-ображения, никакого предрассудка любимой мысли. Свобода» /11,419/. Эта «свобода» предполагала полную зависимость от исто-рической правды. «Драматический поэт, беспристрастный, как судь-ба, - писал Пушкин в том же разборе драмы М. Погодина, - должен был изобразить столь же искренно, сколь глубокое, добросовестное исследование истины и живость воображения…ему послужило, от-пор погибающей вольности, как глубоко обдуманный удар, утвер-дивший Россию на ее огромном основании. Он не должен был хит-рить и клонится на одну сторону, жертвуя другою. Не он, не его по-литический образ мнений, не его тайное или явное пристрастие /по отношению к самодержавным притязаниям Иоанна или, напротив, к новгородской вольности/ должно было говорить в трагедии, но люди минувших дней, их умы, их предрассудки. Не его дело оправдывать или обвинять. Его дело воскресить минувший век во всей его исти-не» /11,181/.
Эпическому и драматическому писателю, так же как историку, нужно было вглядываться в факты, правильно их сопоставлять, оты-скивая внутреннюю связь, отделяя главное от второстепенного, и делать лишь те выводы, которые подсказывает логика исторических ситуаций, их видоизменений, их взаимной обусловленности. Возра-жая Н. Полевому по поводу его рассуждений о средневековой Руси, Пушкин писал: «Вы поняли великое достоинство французского исто-рика /Гизо/. Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, введенные Гизотом из исто-рии христианского Запада».
Интерес Пушкина к социальной разнородности внутри одного государственного единства идет от все более настойчивого желания изучить не статику, но динамику общественной жизни, проникнуть в скрытые закономерности исторических перемен. Отсюда преимуще-ственное внимание поэта к тем сословиям, чьи интересы решитель-нее прочих влияют на судьбы науки: крестьянство – дворянство.
Все подвижно, все меняется. Всякая ущемленность терпима до известной поры. Задевая одного или немногих, она не влияет на ход вещей. Но дело принимает другой оборот, когда стеснение грозит помешать / «Медный всадник»/. Вот почему /и это было ясно Пушки-ну уже в «Борисе Годунове»/ решающее слово на любом этапе исто-рической жизни нации принадлежит народу, хотя это отнюдь не сви-детельствует о его непогрешимости, не избавляет от возможных ошибок и заблуждений. Но как бы то ни было, не только слово, само молчание народа достаточно красноречиво, ибо в любом случае – кричит он или безмолвствует – народ является главным действую-щим лицом истории / «Борис Годунов»/. Это убеждение стало основ-ным положением пушкинской реалистической системы. К концу 1820-х годов ее специфика четко выразилась двумя важнейшими поня-тиями: историзм и народность. Б.В. Томашевский писал: «Основны-ми чертами пушкинского реализма являются передовые гуманисти-ческие идеи, народность и историзм. Эти три части в их неразрыв-ной связи и характеризуют своеобразие пушкинского творчества в его наиболее зрелом выражении» .
Для зрелого Пушкина нет истории вне народа и нет народа вне истории. Если народ творит историю, то история, в свою очередь, творит народ. Она формирует его характер / «образ мыслей и чувст-вований»/, она определяет его нужды и чаяния, которые следует формулировать не с точки зрения каких бы то ни было, в том числе и «самых передовых гуманистических идей», а с точки зрения улов-ленной в своем своеобразии конкретно-исторической реальности. Все насущные, общественно важные потребности возникают изнутри народной жизни. «…Одна только история народа, - писал Пушкин, - может объяснить истинные требования оного» /12,18/. И, объяснен-ные и необъясненные, они всякий раз и непременно влияют на дальнейший ход вещей. Точно так же, как творимая народом история не завершена и открыта в каждый момент наступающего настояще-го, точно так же подвижен и незавершен творимый историей народ-ный характер. Пушкин не мог быть создателем ни завершенной и прогнозирующей будущее исторической концепции, ни игнорирую-щей будущее и завершенной концепции национального характера.
Если у Пушкина обращение к истории означало изучение скры-тых пружин исторического процесса и национального характера, о обращение к истории у Гоголя означало изучение именно нацио-нального характера, причем в отличительных его чертах, резко вы-деляющих народ среди других народов и резко выражающих при-родные свойства его души. В прошлом Гоголь стремился разглядеть исконные, незамутненными никакими позднейшими привнесениями стихии народного бытия, возникающие из глубины первозданной гармонии между человеком и органическими условиями его жизни. Характер народа здесь не что иное, как воплощение творческого «духа земли», действующего во всех естественных проявлениях на-родной жизни и лишь в них и благодаря им находящего неповтори-мый вид, и мысли, и образ.
Пушкин опирался в первую очередь на документы и летописи, тогда как Гоголь старался вникнуть в дух народа, и документирован-ная канва событий, скупое изложение фактов, наивное летописное морализирование были менее плодотворны для его размышлений, чем произведения народного творчества. Рисуя прошлое, Гоголь не смущался неточностью хронологических сближений: день и число битвы, верная реляция не входили в его планы, поскольку стихии национального характера заявляли о себе в каждом событии народ-ной истории, когда бы оно не происходило, и ни в одном – с исчер-пывающей полнотой /ср. «Тарас Бульба»/. Отсюда и возникала не-обходимость сближений.
Что касается Пушкина, то он не отступал от хронологии, ста-рался держаться точного изложения фактов, а в прошлом его при-влекали эпохи глубоких общественных сдвигов и намечающихся предпосылок уже обнаружившегося в настоящем или вероятного в будущем хода вещей /Смутное время, время Петра I, крестьянские войны/. Однако любая эпоха могла бы стать в принципе предметом его художественного исследования, так как своеобразие каждой из них предполагалось само собой.
Между крайностями героики и идиллии, войны и мира протекает жизнь науки, и, взятые вместе, они исчерпывают все возможности выражения национальной духовной субстанции. Как всякая субстан-ция, она в своих свойствах постоянна. Это устойчивая сущность лю-бых исторических явлений, которые лишь фиксируют ее переменчи-во зримые формы. Эта смена явлений в общем историческом про-цессе не представляла для Гоголя, в отличие от Пушкина, никакой загадки, потому что понятие хода вещей у него целиком совпадало с понятием органического роста и законосообразность исторического развития – с законосообразностью органических превращений.
Народ как хранитель духовных зиждительных начал нации и ис-тория как длящаяся во времени возможность их реализации – вот что стояло у Гоголя за теми понятиями, которые у него, как у Пушки-на оказались в центре философско-эстетической программы. Не-смотря на разницу конкретного содержания этих понятий, и там и тут народ был главным деятелем истории; и там и тут его благо решали судьбы нации; и там и тут эти убеждения влекли за собой выводы, открывавшие новые пути художественного осмысления мира. Они указывали объективные размеры, соотношения предметов и явлений /иерархию вещей/ в этом мире и одновременно – объективную точку зрения, с позиций которой следует о них судить /иерархию ценно-стей, не зависящую ни от личных пристрастий, ни от официально признанных и узаконенных догм/.
Для Пушкина не существовало и не могло существовать вопро-са о «нужных» и «ненужных» вехах, о заблуждениях ложных дорогах длиною в целые столетия. Оценка с точки зрения нравственной пользы и нравственной истины и лжи, оправданием по отношению к конкретным людям, их словам и поступкам, не приложима, по убеж-дению Пушкина, к историческому процессу. В частности, потому что она предполагает отвлечение от времени и места и абсолютизацию некоторых нравственных нужд и истин в ущерб всем прочим.
История и отдельных народов, и человечества не подчинена закону непрерывного морального совершенствования. Завоевания в одних областях не предполагают завоеваний во всех прочих. Поэто-му наряду с нравственными достижениями возможны и нравствен-ные утраты. Кассий и Брум – выразители традиционной римской доблести, республиканских достоинств – не удержали в прежнем русле хода вещей, споспешествовал Цезарю – «честолюбивому воз-мутителю» «коренных постановлений отечества /11, 46/. Как раз по-тому, что не всегда нравственная доблесть соединяется с силою об-стоятельств». /11, 43/.
Моральный фактор – не единственный фактор среди тех, кото-рые действуют в истории. Это не значит, что позволительно сбро-сить со счета. Движениями людей руководят разные побуждения, и нравственные представления здесь играют немалую роль. Но эти представления подвижны. Брут не выиграл дела не потому, что явился «защитником и мстителем коренных постановлений отечест-ва», а потому, что в глазах большинства они утратили этот смысл и уже не выражали общего мнения. Иначе говоря, Брут сражался за благородные идеи, которые потеряли значение реальной силы.
По убеждению Пушкина, история нуждается не в моральной оценке, а в правильном объяснении.
Народ воспитывается собственным историческим опытом. Дело писателей заключается в том, что бы облегчить этот тяжелый опыт, предупредив возможные издержки исторического процесса глубоким анализом настоящего, тех социальных его тенденций, которые про-бивают себе дорогу уже теперь и могут стать реальной силой в бли-жайшем или отдаленном будущем. Ведь не все эти тенденции, вы-ступающие как обычно, под лозунгом общего блага и справедливо-сти, действительно отражают народные требования и соответствуют народным идеалам.
Понятно, почему с конца 1820-х годов внимание Пушкина так настойчиво привлекала не только русская история, но и история За-падной Европы. Начиная с эпохи Петра I и позднее, когда Россия вследствие наполеоновских войн была вовлечена в круговорот ев-ропейских событий, она вступила в новый фазис существования. «По смерти Петра I, – писал Пушкин, – движение, переданное сильным человеком, все еще продолжалась… Среди древнего по-рядка вещей были прерваны навеки; воспоминания старины мало-помалу исчезли» /11, 14/. Завершился период более или менее обо-собленного развития, и восточнославянское государство явилось на европейскую сцену в качестве новой и мощной державы. Поражение Наполеона и влияние России на политическую ситуацию в Европе показали это со всей очевидностью:
Гроза двенадцатого года
Настала – кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
Но бог помог – стал ропот ниже.
И скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже,
А русский царь главой царей.
/6, 522/.
С этого момента проблемы настоящего и будущего России не могли рассматриваться иначе, как в контексте общеевропейских проблем. Отсюда вся особенность его европеизма – важнейшей чер-ты создаваемой им литературы. Европейский характер русской ли-тературы Пушкин понимал как необходимость, как задачу времени, как обязательное условие искусства, которое хотело бы оставаться на почве реальной действительности. Теперь настала пора, когда Россия и могла, и должна была принять самое деятельное участие в умственной жизни Европы. Речь шла о полноправном участии твор-ческого гения России в постановке и решении общих вопросов на-стоящего и будущего всей европейской цивилизации, которая с не-давним появлением победоносной славянской страны на европей-ской сцене тоже утрачивала свою западную исключительность и от-ныне волей-неволей обнимала европейский Восток.
Во французской литературе Пушкин не видел идей, которые были бы в размер прежде всего ее собственному историческому опыту, недвусмысленно указавшему значение народа: «Мы не пола-гаем, чтобы нынешняя раздражительная, опрометчивая, бессвязная французская словесность была следствием политических волнений. В словесности французской свершилась революция, чуждая полити-ческому перевороту, ниспровергавшему старую монархию Людовика XIV» /12, 70/. Пушкина отталкивала «близорукая мелочность ны-нешних французских романистов» /19, 9/ /По мнению Б.В. Томашев-ского здесь имеется ввиду Бальзак/ и, главное, отсутствие положи-тельных идей, которые могли бы служить надежным ориентиром на трудных исторических путях европейского человечества. «Цель ис-кусства художества есть идеал, а не нравоучение» /12, 70/.
Пушкин не видел в современной ему западной литературе принципиально важных, новых идей, отвечающих духу и смыслу ре-волюционной эпохи. Далеко не случайно у него мелькнула мысль: «Освобождение Европы придет из России, потому что только там совершенно не существует предрассудка аристократии. В других странах верят в аристократию, одни презирая ее, другие ненавидя, третьи из выгоды, тщеславия и т.д. В России ничего подобного. В нее не верят» /12, 207/. Аристократия здесь означает замкнутую обособленность, противопоставление части целому, противопостав-ление интересов и верований немногих интересам и верованиям большинства. Под освобождением здесь следует понимать освобо-ждение именно от аристократии, какой бы она ни была, следова-тельно – от любых предрассудков породы богатства, таланта и от любых корыстных интересов в пользу интересов народа и его идеа-лов. Этим путем и пошла реалистическая русская литература, тем более приближаясь к народу, чем более она приближалась к гению великого поэта. Народность и историзм стали общим и отличитель-ным принципом русского реализма. Чтобы охарактеризовать специ-фические особенности пушкинского историзма, как он сложился ко времени наиболее зрелых его произведений, необходимо рассмот-реть на протяжении всего творческого пути Пушкина обращения к исторической теме, его трактовку исторических фактов, его истори-ческие взгляды в эволюции, равно как их взаимоотношение с общей системой творчества Пушкина.
Если обращаться к Пушкину и его биографии, то мы заметим, что и самый его интерес к истории возрастал на протяжении всей его жизни и постепенно концентрировался на тех исторических эпо-хах, какие ему представлялись узловыми в судьбах русского народа, и самое понимание исторического процесса и отношение к истори-ческим вопросам видоизменялись и прогрессировали, пока не пре-вратились в неотъемлемую основу его творческого мышления.
В лицейские годы мы не замечаем особого интереса Пушкина к истории. Собственно исторические сюжеты почти совершенно отсут-ствуют.
Но у Пушкина мы всегда находим удивительное соединение личного и общего, исторического. Уже лицеист Пушкин, воспевший победу русского оружия, в борьбе с наполеоновским нашествием и утверждение мира на земле, представляет собой человека, способ-ного выразить стихию больших чувств, имеющих общий, националь-ный смысл и значение: «Этот мальчик, прозванный в Лицее «фран-цузом», знает, оказывается, дивное, великое русское слово «мир», которое по-русски означает и «покой», и «тишину», и «вселенную», и «свет», и «согласие», и «общество», и «крестьянскую общину»... От-куда же знал молодой поэт то великое слово - мир? Где подслушал его? В русской природе, в русской деревне, в русской стихии, в рус-ском народе. Вот почему оно так свежо, так сильно зазвенело в ли-цейской мраморной зале среди римских значков» .
В 1815 году в русской печати впервые появляется имя: Алек-сандр Пушкин. Так подписаны «Воспоминания в царском Селе» в «Российском музеуме», где их сопровождало необычное редакцион-ное примечание о «молодом поэте, талант которого так много обе-щает». А через год общество любителей отечественной словесности включает 2 стихотворения многообещающего автора в свое «Собра-ние образцовых русских сочинений». 17-летний Пушкин уже включен в круг отечественных классиков. С 1816 г. он готовит для печати сборник своих стихов. Среди них такие жемчужины, как «Лицинию», «Воспоминания в Царском Селе», «Певец».
Лицейские записи Пушкина поражают разнообразием своих тем, идей, образов, жанров, строф и размеров. От эпиграмм и шут-ливых поэм до элегий и патриотических од здесь испробованы все основные лирические виды, в т.ч. и такие своеобразные, как ноэль, кантата, моя эпитафия, мое завещание и дp. Юноша Пушкин с оди-наковой уверенностью владеет легким, игривым размером / «Леди смеется»/ и гневным, коварным и гремучим стихом / «Квириты гор-дые под иго преклонились»/.
Все это соответствует разнообразию лирической тематики Пушкина: дружеская шутка и заунывный романс пишутся почти одно-временно с гражданским воззванием и военным гимном. Беспечные песенки о «страсти нежной» и «кубке янтарном» сменяются тревож-ными раздумьями о великих политических событиях, как пожар Мо-сквы или битва под Ватеpлоо. В «римской» негодующей сатире зву-чит протест против царского деспотизма. Сквозь античную мифоло-гию прорывается современная политическая тема, напрягающая юношеский стих и сообщающая ему первый боевой закал.
Это брожение различных поэтических стилей не заслоняет все же основного стремления начинающего автора к жизненной правде, к точному отражению мира, к живописи отчетливой и верной. Сущ-ность пушкинского реализма - в сочетании жизненной правды с об-лагороженным и очищенным восприятием мира. Жизнь прекрасна на взгляд великого художника, и он передает ее правдиво и восхищен-но во всей ее подлинности, во всем очаровании.
Творческая отзывчивость поэта обращает его к печальным яв-лениям окружающего быта, воспринимаемого часто через историче-ский материал. В 1815 г. поэт написал политическую сатиру - стихо-творение «Лицинию», одно из наиболее зрелых достижений лицей-ского периода:
Любимец деспота сенатом слабым правит,
На Рим простер ярем, отечество бесславит...
Впервые в поэзии Пушкина назван «народ несчастный», ко-тоpый останется до конца его главной темой. В стихотворении остро поставлены проблема порочной власти, разрешенная в духе резкого гражданского протеста: «Я сердцем римлянин, кипит в груди свобо-да». Освободительная идея здесь облечена в яркие пластические образы. Гражданскую патетику усиливает и мужественная энергия стиха. Ощущение римского негодующего красноречия достигается не механическим воспроизведением античного размера, а внутренней интонацией речи, сообщающей «александрийцам» XVIII века звуча-ние коварных формул классической латыни.
В июне 1816 года в лицей приехал старый вельможа и видный поэт Юрий Нелединский-Мелецкий, автор знаменитой песни «Выйду ль я на реченьку». Он получил во дворце повеление написать канта-ту в честь бракосочетания великой княжны Анны Павловны с прин-цем Вильгельмом Оранским. Но престарелый лирик, не рассчитывая на свои силы, обратился за помощью к Карамзину, который и напра-вил его в лицей к племяннику Василия Львовича.
Поэт-лицеист искренне любил Нелединского, который считался предшественником Батюшкова и даже числился в почетных рядах «Арзамаса». И этот сладкозвучный лирик склонялся перед молодым дарованием. Можно ли было уклониться от такого предложения?
Нелединский сообщил тему и наметил ее возможное развитие. Приняв предложенную программу, поэт сейчас же написал чрезвы-чайно мужественным и живописным стихом исторические стансы, в которых беглыми штрихами очерчены события наполеоновского эпилога - пожар Москвы, Венский конгресс, «Сто дней», Ватерлоо. Некотоpые строфы, выдержанные в условном стиле декоративного Батализма XVIII в., великолепны по своим образам и силе стиха:
Гpозой он в бранной мгле летел
И разливал блистанье славы.
Пушкин весьма удачно применил здесь прием, который и впо-следствии служил ему при вынужденной разработке официальных приветствий: он обращался к историческим картинам или к портрет-ной живописи, только в заключении сдержанно произнося необходи-мую хвалу.
Лектоpы лицея не сумели возбудить в своем самом живом и восприимчивом слушателе глубокого интереса ни к одному предме-ту, вне собственной любознательности их ученика, и даже не смогли по-настоящему поддержать его творческие запросы в соответствии с его громадным талантом.
Увлекаясь русским прошлым, задумывая поэмы об Игоре, Оль-ге, Владимире, начинающий поэт не встретил в лицее достойного наставника, способного правильно направить его живые историче-ские запросы. Адъюнкт - профессор Кайданов проводил в своих лек-циях официальный курс, резко противоречивший слагающимся воз-зрениям его блестящего слушателя.
Как будущий великий историк Пушкин в лицее не имел учителя. Рост Пушкина перерастал опыт его лучших учителей и бурно обго-нял проблематику школьных программ. Он стал величайшим писате-лем не благодаря лицейским педагогам, а вопреки их системе, по-верх которой не переставал подниматься своими замыслами и виде-ниями этот «отрок с огненной печатью, с тайным заревом лучей» /как прекрасно сказал о нем его друг Вяземский/.
С 1816 года поэт начинает сходится с Карамзиным. В эту пору Карамзин выступал с публичными чтениями еще не изданной исто-рии, нередко обсуждавшейся его учеными слушателями. Для моло-дого поэта такие собеседования были исключительно ценны. Инте-рес старших поэтов – Жуковского и Батюшкова – в эпохе князя Вла-димира отразился и на творческих замыслах их ученика. Но мотивы русской древности Пушкин думал развивать не в торжественной эпической форме, а в излюбленном жанре комической поэмы, заду-манной им еще в 1814 году. Необычайные приключения витязей в манере веселых повестей и волшебных сказаний, казалось, откры-вали ему путь для живого рассказа в духе его любимых шутливых и народных поэтов.
После «Толиады», «Монаха», «Бовы» – целого ряда неокончен-ных опытов – Пушкин снова берется за этот ускользающий от него и соблазнительный жанр. Для насыщения забавного рассказа харак-терными чертами прошлого он запоминает из чтений Карамзина ге-роические эпизоды древности и живописные подробности быта. Глу-боко чуждый монархическим тенденциям историографа, юный поэт увлекается преданиями о подвигах киевских витязей и запоминает архаические славянские термины и редкие варяжские наименования. Всё это отразилось в песнях большой поэмы, которую Пушкин начал писать в последний год своей лицейской жизни.
У Карамзина летом 1816г. Пушкин встретил гусарского корнета Чаадаева. Чаадаев приходился внуком известному историку и дво-рянскому публицисту екатерининского времени князю Щербакову, видному собирателю рукописей и книг, автору «Летописи о многих мятежах» и «Повести о бывших в России самозванцах». Карамзин широко пользовался материалами «Истории Российской» Щербато-ва и с неизменной приветливостью принимал у себя внука своего видного предшественника.
Сам Чаадаев, несмотря на свою молодость – ему было в то время 22 года, - уже принимал участие в крупнейших событиях со-временной истории: сражался под Бородином, Кульмом, Лейпцигом и Парижем. Военные походы не прерывали его напряжённой умст-венной работы. Знакомство с ним Пушкина оказало огромное влия-ние на формирование мировоззрения поэта.
26 марта 1820 года была закончена последняя песнь «Руслана и Людмилы».
В эпоху создания поэмы чрезвычайно расширился круг истори-ческих представлений Пушкина. Шестая песнь «Руслана и Людми-лы» уже даёт первый очерк истолкования поэтом судеб России: под-линный герой для него прежде всего народен, органически слит со своей страной – убеждение, которое Пушкин сохранит до конца. Ес-ли его философия истории ещё не сложилась в 1820 году в своих окончательных формах, перед нами уже выступает в заключитель-ной песне «Руслана и Людмилы» певец могучих подъемов отечест-венной истории. На вершинах древнего сказания высится героиче-ский представитель народа, осуществляющий его историческую миссию. Так, сохраняя традицию волшебно-рыцарского романа, Пушкин к концу поэмы по-новому сочетает фантастические элемен-ты старославянской сказки с драматическими фактами древнерус-ской истории. В шестой песне поэма наиболее приближается к исто-рическому повествованию: осада Киева печенегами уже представля-ет собой художественное преображение научного источника. Эта первая творческая переработка Карамзина. Картина сражения, пол-ная движения и пластически чёткая в каждом своём эпизоде, уже возвещает знаменитую боевую картину 1828 года: «Горит восток за-рёю новой…»
Пушкин особенно ценил эту последнюю песнь «Руслана». Тон поэмы здесь заметно меняется. Фантастику сменяет история. Сады Черномора заслонены подлинной картиной стольного города перед приступом неприятеля:
…Киевляне
Толпятся на стене градской
И видят: в утреннем тумане
Шатры белеют за рекой,
Щиты, как зарево блистают;
В полях наездники мелькают,
Вдали подъемля черный прах;
Идут походные телеги,
Костры пылают на холмах.
Беда: восстали печенеги!
Это уже достоверное и точное описание войны X века с ее вооруже-нием, тактикой и даже средствами сообщения. Это уже начало исто-рического реализма. Картина обороны Киева предвещает батали-стическую систему позднего Пушкина, изображавшего обычно рас-положение двух лагерей перед схваткой, - в «Полтаве», «Делиба-ше», «Путешествии в Арзум».
«В творческой эволюции Пушкина значение последней песни «Руслана» огромно. Здесь впервые у него выступает народ как дей-ствующая сила истории. Он показан в своих тревогах, надеждах, борьбе и победе. В поэму вступает великая тема всенародной борь-бы и славы. На последнем этапе своих баснословных странствий ге-рой становится освободителем родины. Весь израненный в бою, он держит в деснице победный меч, избавивший великое княжество от порабощения. Волшебная сказка приобретает историческую пер-спективу. «Преданья старины глубокой» перекликаются с современ-ностью: сквозь яркую картину изгнания печенегов звучит тема из-бавления России от иноземного нашествия в 1812 году» . В поэму вплетаются стихи, прославлявшие еще в лицее великие события Отечественной войны. Руслан вырастает в носителя исторической миссии своего народа, и волшебная поэма завершается патриотиче-ским аккордом.
Так легкий жанр веселого классицизма, развертываясь и уст-ремляясь к прославлению освободительного подвига, приближается к последней стадии повествования к историческому реализму.
Творческий рост Пушкина за три года его работы над «Русла-ном и Людмилой» поистине поразителен. Даровитый лицеист пре-вращается в первого писателя страны. Под его пером «бурлеска» перерождается в героику. Эпическая пародия перерастает в истори-ческую баталию. Легендарные приключения витязей и волшебников отливаются в могучий волевой подъем русского воина, отстаиваю-щего честь и неприкосновенность своей земли. В развитии своего замысла Пушкин из поэта – комика вырастает в певца национально-го величия и всенародной славы. Если корни его поэмы ещё пере-плетаются с «Монахом» и «Тенью Фонвизина», её лиственная крона уже поднимается к «Полтаве» «Медному всаднику».
26 июля 1820 года Пушкин создает свое первое романтическое стихотворение – эпилог к «Руслану и Людмиле». Этот заключитель-ный фрагмент в определенной мере расходится по стилю с духом поэмы, которую призван завершить. Это не столько послесловие к волшебной саге, сколько увертюра к циклу современных поэтических новелл.
В Петербургский период жизни Пушкина мы встречаем примеры его обращения к историческим событиям в оде «Вольность». Но эти примеры там присутствуют лишь как аргументы, доказывающие ос-новной тезис незыблемости закона. Та историческая философия, ко-торая вложена в интерпретацию этих примеров, сводится к форму-ле: «Клии страшный глас», т.е. приговор истории, роковое возмез-дие, постигающее всех нарушителей извечного закона. Мировоззре-ние, заключенное в основе «Вольности», при всех исторических примерах, в ней заключенное, следует охарактеризовать как антиис-торическое. В этой оде Пушкин исходит из основных положений про-светителей XVIII века, сформулированных в учении о естественном праве. В этот период Пушкин не ставит вопроса об историческом происхождении социального зла. Борьба внутри общества рассмат-ривается как борьба человека против человека, сильного против слабого. Не люди, а неизменный «вечный закон» спасет общество от бедствий. Этот эпитет «вечный» в сочетании с эпитетом «роковой» в достаточной мере характеризуют отношение к действительности, по природе своей метафизическое. Нарушение вечного закона, от кого бы оно не исходило, влечет за собой историческое возмездие – но-вое преступление и новые общественные бедствия. Подобная сис-тема взглядов характерна для идеологии дворянских революционе-ров: в их просветительской программе естественно выступали идеи абстрактного эгалитаризма – юридического равенства перед зако-ном, чуждые всякого стремления существенной социальной пере-стройке. Это были несколько ослабленные идеи буржуазной рево-люции, идеи, по своей психологии филантропические. Основное зло усматривалось в тирании государственной и полицейской, т.е. в зло-употреблении правом управления и собственности; спасение обще-ства от тирании видели в «разумном» ограничении власти, но с со-хранением социальной структуры общества.
Не во многом изменилось это мировоззрение и в романтиче-ский период творчества Пушкина. В южных поэмах Пушкина в не-сколько абстрактной форме изображен романический герой – оди-ночка, своим сознанием поднявшийся выше порочного общества, ок-ружающего его. Он изображен беглецом из этого общества, всту-пающего в конфликт с ним. Но конфликт этот индивидуалистическо-го порядка, выражение его – измена дружбе и любви. Для обостре-ния конфликта Пушкин переносит героя в экзотическую среду прими-тивного сознания, близкого к гармонической природе. При таком ти-пе осознания действительности о подлинном историзме говорить нельзя. Такое изображение действительности исключает историче-ское изучение.
Между тем именно на юге Пушкин чаще возвращается к исто-рической теме. Глубокое сочувствие Пушкина к отверженцам совре-менного общества становится темой его неоконченной кишиневской поэмы 1821 года «Братья разбойники». Она связана с замыслом по-эмы о знаменитом вожде восстаний XVII века.
Сохранившийся отрывок изображает обыкновенных разбойни-ков, но это только введение в большую поэму на другую тему – о ка-зачьих набегах разинского типа и о любовной трагедии на струге предводителя волжской вольницы. Это явствует из плана, где вы-ступают уже не лесные душегубы, убивающие одиноких путников, а боевые казаки – есаул и его атаман, как чины и представители ка-зачьего войска.
Заглавие поэмы было, видимо, свободно от уголовного или обывательского понимания термина «разбой» как позорного и страшного дела; оно сохраняло некоторый оттенок удальства, моло-дечества, смелого вызова, даже социального протеста /как и в ряде позднейших замыслов творца «Дубровского»/. Для разработки этой запретной темы Пушкин обращается к фольклору. Основываясь на исторических преданиях он предполагает свободно изложить собы-тия старинной вольницы. Предводитель восставшей голытьбы вы-ступит в лице анонимного атамана, действующего в другую эпоху, но сохраняющего основные черты своего характера.
Вступление к главной части поэмы / «На Волге в тишине ночной Ветрило бледное белеет…»/ представляет собой обычный зачин це-лого цикла песен о Степане Разине, который Пушкин разработает в своей народной балладе 1826 года / «Как по Волге по реке по широ-кой выплывает востроносая лодка…»/.
Неудивительно, что такая поэма была сожжена в 1823 году. Су-дя по плану, продолжение показало бы исторические казачьи похо-ды, раскрывающие во весь рост могучие натуры их знаменитых ата-манов.
Уже в эпилоге первой романтической поэмы – «Кавказский пленник» - Пушкин обещал воспеть «Мстислава древний поединок». Он уже приступил к составлению плана новой поэмы, но и здесь де-ло дальше не пошло. Из этого плана можно только заключить, что Пушкин, поощренный успехом «Руслана и Людмилы», хотел напи-сать вторую поэму-сказку, избрав местом действия Северный Кав-каз, знакомый ему по свежим впечатлениям. Из истории Пушкин хо-тел взять только эпизод поединка Мстислава с Редедею, князем но-сорогов. Все остальное бралось из былин и сказок.
В поэме соединились эпизоды поездки Ильи и Добрыни, эпизо-ды поединка Ильи Муромца с его сыном, эпизод меча - кладенца из сказки о Бове, какие-то эпизоды о Еруслане и т.п. Эти исторические темы подсказывали Пушкину его друзья – декабристы, патриотиче-ски увлеченные русскими древностями, идеализировавшие вечевой строй древней Руси. Дольше всего Пушкин задержался на подска-занном ему сюжете о восстании Вадима против самодержавной вла-сти Рюрика. Можно почти с уверенностью сказать, что тему эту под-сказал Пушкину Владимир Раевский. Романтик Пушкин собирался написать драму по самому последнему классическому образцу. Ис-торический маскарад, свойственный классицизму, присутствует в «Вадиме» Пушкина в полной мере. Кстати, необходимо выяснить, какие темы понимались в эти годы как темы исторические. Интерес к историческим темам в декабристской среде сочетался с идеализа-цией вечевого строя в Новгороде. Эпизоды, связанные с борьбой за вольность, особенно привлекают внимание декабристов. Поэтому в особенной степени достойными исторического изучения и историче-ского изображения в художественных произведениях считался ран-ний период Новгородского и Киевского государств, затем эпоха дли-тельной борьбы Новгорода за свою независимость.
Более поздние эпохи менее интересуют декабристов. Из них только А.Корнилович сосредоточил свое внимание на петровской эпохе. События XVIII века представлялись уже как бы современно-стью, и где-то в средние века проходила граница, отделяющая ис-торию от настоящего времени. Критерием историчности была древ-ность. Исторические повести 20-х годов тяготеют к средневековью.
К тем же годам, что и «Вадим», относится записка Пушкина, из-вестная под названием «Заметки по русской истории XVIII века». Эта записка охватывает события русской истории от Петра до Павла с замечательными оценками Петра /который «не страшился народной свободы, ибо доверял своему могуществу»/ и Екатерины, «этого Тартюфа в юбке и короне». Со всей четкостью формулируется но-вейшее задание русской государственности: «Политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестьян». С обычным стра-стным вниманием поэта к политической борьбе русских писателей дается замечательная сводка «побед» прославленной императрицы над родной литературой: заточение Новикова, ссылка Радищева, преследование Княжинна. Внимательный анализ этой публицистиче-ской записки показывает, что она имеет характер введения в какое-то произведение, до нас не дошедшее. Дошедшая до нас записка, датированная 2 августа 1822 года, в качестве предисловия вводила в события, сопутствовавшие сознательной жизни автора. Централь-ное место занимает критический обзор политики. Эту записку и по ее назначению, и по содержанию правильнее отнести к публицистиче-ским, а не к историческим произведениям. В ней, впрочем, содер-жится одна историческая идея, которой Пушкин остается верен и то-гда, когда коренным образом меняет свои исторические взгляды. Он доказывает, что самодержавие Петра до какой-то поры являлось прогрессивным историческим фактором, так как противостояло при-тязаниям крупных феодалов на еще большее и порочное закрепо-щение крестьянства.
Победа верховников могла бы привести Россию к «чудовищно-му феодализму». Но затем роль самодержавия меняется. Из силы прогрессивной оно превращается при Екатерине в силу, разлагаю-щую русское общество, пагубно отражающуюся на судьбах всего на-рода. Пушкин выдвигает декабристскую программу, состоящую из двух пунктов: представительное правление и отмена крепостного права. Пушкин видел в своих друзьях – молодых передовых дворя-нах – тех, кто призван совершить политический переворот и уничто-жить зло, сопряженное с самодержавием и крепостным правом.
В своем поэтическом творчестве Пушкин коснулся историче-ской темы в балладе «Песнь о вещем Олеге». В то время как в «Ва-диме» Пушкин совершенно не заботился ни об исторической точно-сти, ни об историческом колорите, здесь именно исторический коло-рит является предметом особой заботы Пушкина. Он обращается к определенной летописи и старается соблюсти возможную точность в упоминаемых событиях. Данную балладу характеризует некоторая оторванность исторического сюжета от больших вопросов, занимав-ших Пушкина в годы весьма острого политического напряжения внутри страны. Баллада написана в один год с «Вадимом» и «Запис-кой», но в ней совершенно не отразились центральные вопросы времени. Вообще для исторической темы в творчестве Пушкина ха-рактерна тесная связь между современными запросами и избирае-мой для изображения эпохой. Почти никогда Пушкин не обращается к истории вне ее связи с современностью, а «Песнь о вещем Олеге» кажется какой-то картинкой, никак с прочим творчеством Пушкина не связанной.
Рубежом в творчестве Пушкина является 1823 год, когда он приступил к созданию «Евгения Онегина». Для него начинает выяс-няться истина, что народ – не объект.
«Драгоценный для россиян памяти Николая Михайловича Ка-рамзина» Пушкин «с благоговением и благодарностью» посвятил «Бориса Годунова» – «сей труд, гением его вдохновенный».
Эпоха Смутного времени /конец XVI – начало XVII вв./ привле-кала внимание русских драматургов как исключительно драматиче-ский, переломный этап отечественной истории. Характеры ее основ-ных действующих лиц – Годунова, Лжедмитрия, Шуйского – были ис-полнены подлинного драматизма, острых противоречий. Наиболее яркое отражение в русской драме первой трети XIX века эта тема нашла, как известно, в трагедии Пушкина «Борис Годунов» /1825г./.
Пушкин считал написание этой трагедии своим литературным подвигом, понимал ее политический смысл и говорил: «Никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого – торчат». Интерес к истории Пушкина закономерен и глубок. Самые горькие раздумья над судьбой России не рождали у него исторического пессимизма. К этому времени вышли X и XI тома «Истории государства Российско-го» Карамзина и это обострило внимание к эпохе «смутного време-ни». Это было время переломное, критическое в истории России: польская интервенция, народное недовольство, шаткая власть са-мозванцев.
«Борис Годунов» зарождается как замысел, из потребности по-стижения мира через историю, историю России. Пребывание в Ми-хайловском, соприкосновение с народной жизнью играли тут роль не меньшую, чем великое творение Карамзина – «История государства Российского». Попытки постижения «механизма» человеческой ис-тории – не абстрактная философская задача, но жгучая личная по-требность Пушкина, начинающего осознавать себя социальным по-этом, наделенным к тому же, некой пророческой миссией; «это по-пытка проникнуть в тайну исторических судеб России, постигнуть на-учно как неповторимую личность, восстановить историческую и ду-ховную родословную, которую «отменяла» революция Петра. Он всматривается в характер русской государственности, связанный с характером народа, изучает эпоху одного из тех потрясений, кото-рым эта государственность подверглась» .
У Карамзина Пушкин нашел и версию о причастности Бориса к убийству царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного, в Угличе. Совре-менная наука оставляет этот вопрос открытым. Пушкину же эта вер-сия помогает с психологической глубиной показать муки совести Бо-риса. Сомнения в причастности Бориса к преступлению были весьма распространенными.
В письме к С.Шевыреву Погодин пишет: «Напиши непременно трагедию «Борис Годунов». Он не виноват в смерти Дмитрия: в этом я убежден совершенно… Надо же снять с него опалу, наложенную, кроме веков, Карамзиным и Пушкиным. Представь человека, которо-го обвинить стеклись все обстоятельства, и он это видит и дрожит от будущих проклятий». Именно эту трактовку Погодин и положил в ос-нову своей драмы о Борисе Годунове, противопоставив ее пушкин-ской. В 1831г. им была закончена драма «История в лицах о царе Борисе Федоровиче Годунове».
Само заглавие «История в лицах…» по-своему подчеркивает авторскую точку зрения на историю и особенности художественной разработки исторической темы. Прошлое раскрывается им не через борьбу социальных сил, а через столкновение добродетельных и порочных лиц. Погодин приходит к убеждению: цель истории – «нау-чить людей обуздывать страсти», что звучит совсем в духе Карамзи-на, и этот специфический, достаточно рассудочный морализм оста-нется и впредь одной из характерных особенностей его воззрений.
Но Пушкин во многом разошелся и с Карамзиным в истолкова-нии этого материала. Проблема соотношения драмы «Борис Году-нов» с историей Карамзина является очень сложной, ее нельзя уп-рощать. Надо видеть и то, что связывает ее с Карамзиным, и глубо-кое различие между ними. Дело в том, что «История» Карамзина – это и исторический научный труд, и одновременно художественное произведение. Карамзин воссоздавал прошлое в картинах и образах, и многие писатели, пользуясь фактическими материалами, расходи-лись с Карамзиным в оценках. Карамзин в историческом прошлом России хотел видеть полюбовный союз и согласие между царями и народом / «История принадлежит царю»/, а Пушкин увидел глубокий разрыв между самодержавием царя и народом.
Драма отличается совершенно новым качеством историзма. До Пушкина ни классицисты, ни романтики не смогли воссоздать точную историческую эпоху. Они брали лишь имена героев прошлого и на-деляли их мыслями людей 19 века. До Пушкина писатели не могли показать историю в ее движении, они модернизировали ее, осовре-менивали.
Пушкинский историзм мышления заключается в том, что он ви-дел историю в развитии, смене эпох. По мнению Пушкина, для того, чтобы сделать материал прошлого злободневным, ее не надо искус-ственно приспосабливать к современности. Девиз Пушкина: «Надо воссоздавать историческую правду и тогда прошлое уже само по се-бе будет актуально, потому что прошлое и современность связаны единством истории».
Пушкин удивительно точно воссоздал историческое прошлое. Перед читателями пушкинской драмы возникает эпоха смутного времени: здесь и летописец Пимен, бояре, «юродивый» и т.д. Пуш-кин не только воссоздает внешние черты эпохи, но он раскрывает основные социальные конфликты. Все группируется вокруг главной проблемы: царь и народ.
Прежде всего Пушкин показывает трагедию Бориса Годунова и дает нам свое объяснение. Именно в понимании Бориса Годунова и его трагической судьбы прежде всего Пушкин расходится с Карамзи-ным.
По мнению Карамзина, трагедия Бориса целиком коренится в его личном преступлении, это царь – преступник, вступивший на престол незаконно. За это он наказан Божьим судом, муками совес-ти. Осуждая Бориса как царя – преступника, пролившего невинную кровь, Карамзин выступил в защиту законности престолонаследия. Для Карамзина это нравственно – психологическая трагедия. Траге-дию Бориса он рассматривает в религиозно – назидательном плане.
Многое в таком понимании жизни, судьбы Бориса было близко Пушкину. Это тема преступления и наказания. Пушкин эту нравст-венно-психологическую драму еще больше усиливает тем, что для Пушкина Борис – незаурядная личность. Трагедия преступной совес-ти раскрывается в монологах Бориса, сам Борис признается: «жалок тот, в ком совесть нечиста». В отличие от трагедий классицистов ха-рактер Бориса показан широко, многогранно, даже в эволюции. Если вначале Борис непроницаем, то потом он показан как человек со сломленной волей. Он показан и как любящий человек, отец.
Он забоится о просвещении в государстве и учит сына управ-лению страной / «Сначала затяни, потом ослабь»/, обнаженностью страданий он несколько напоминает шекспировских героев /Макбет, Глостер в «Ричарде III»/. И то, что он к юродивому обращается по имени – Николка и называет его несчастным, как и себя, роднит с собой, это не только свидетельство безмерности страдания Бориса, но и надежда на возможное искупление этих страданий.
Важно учесть, что Пушкин показывает народную точку зрения на содеянное. Борис не просто царь-узурпатор. Пушкин подчёркива-ет, что убит не взрослый соперник, а младенец. Борис ступил через кровь невинного младенца – символ нравственной чистоты. Здесь, по мнению Пушкина, оскорблено нравственное чувство народа и оно выражено устами юродивого: «Не буду, царь, молиться за царя Иро-да, Богородица не велит».
Как не велико значение нравственно-психологической драмы Бориса, всё-таки для Пушкина в драме главное – это трагедия Бори-са как царя, властителя, государственного деятеля, на которого он смотрит с политической точки зрения. Акцент Пушкин переносит с личных страданий Бориса на последствия преступления для госу-дарства, социальные последствия.
Как изображён Борис как царь? Он незаурядный государствен-ный деятель. Он хотя и вступил на престол через преступление, но ставил перед собой не только честолюбивые цели. Он искренне хо-тел блага государству и счастья подданным.
Он наметил обширные планы преобразования государства. Он вслед за Иваном Грозным ведёт прогрессивную политику – политику централизованного государства. Он опирается не на родовитое бар-ство, а на служивое дворянство, он хочет ценить людей не по их ро-довитости, а по их уму. Заботится о развитии науки. И всё же, не-смотря на его субъективные намерения и даже на определённые щедроты, посулы народу, народ его не принимает, он натолкнулся на глухую стену непонимания народа, народ отвернулся от него. И трагедия Бориса в том, что он остаётся для народа царём-деспотом, тираном, крепостником. В знаменитом монологе «Достиг я высшей власти» он наедине с самим собой ставит этот вопрос: чем объяс-нить, что народ против, терпит неудачи? Сам он видит божий суд, который послал ему наказание за преступление. Мысль, которая бу-дет подхвачена русской литературой: никакие благородные цели не могут быть оправданы и достигнуты аморальными поступками. В этом же монологе своеобразный ответ и на другую сторону пробле-мы: почему народ его не поддерживает? Ведь Борис относится к на-роду как к черни, как к зверю, «они любить умеют только мёртвых».
Для народа главный вопрос – это вопрос о крепостном праве, о социальном порабощении, но именно Борис уничтожил Юрьев день. Он считает, что народ понимает только язык силы, поэтому в стране существуют казни. И вот объективно, из глубины драмы возникает мысль, что дело не в личных качествах Бориса, дело в принципе, в том, что царская власть деспотическая и что во все времена между самодержавием и народом был глубокий разрыв.
Аморализм Бориса в повседневной практике царской власти. И чтобы доказать, что дело не только в личном преступлении, Пушкин показывает судьбу Дмитрия Самозванца – Лжедмитрия /Гришки От-репьева/. Самозванца Пушкин называет «милым авантюристом». По своим человеческим качествам он во многом отличается от Бориса, он капризен, непостоянен, приспосабливается к условиям. Он явля-ется орудием польских аристократов. Вначале народ стекается к не-му. Но когда самозванец вступает на престол через убийство Фёдо-ра и Марии /жены Годунова/ и становится игрушкой в руках бояр по сути дела, народ отшатнулся от него. Пушкин заканчивает трагедию многозначительной фразой:
«Народ в ужасе молчит.
Народ безмолвствует.»
Пока самозванец не имел реальной власти. Народ поддерживал его, желая выразить своё неприятие Бориса, народ хранил мечту об иде-альном царе, связанную с образом невинно погубленного младенца. Но когда самозванец вступил на престол через преступление, народ понял, что перед ним деспот, тиран.
Таким образом, в пушкинской драме показана не только траги-ческая судьба царей, оторванных от народа, но и трагедия самого народа, победившего и в то же время оказавшегося побеждённым вследствие отсутствия у него определённой политической програм-мы, которая позволила бы ему закрепить свою победу.
Тема народа проходит через всё пьесу. О народе в пьесе не только говорят, но впервые в драматургии Пушкин вывел народ на сцену. Народ стал в центре трагедии «Борис Годунов», но в общем понятии «народ» пока слиты воедино и представление о крестьянст-ве и городская «чернь» всяких сословий. Но важно отметить, что все сословия в их противопоставлении боярству объединены в одно по-нятие «народ». Если у Шекспира народ являлся фоном действия, то у Пушкина он является действующим лицом /народные сцены на Де-вичьем поле/. Пушкин показывает разнородность мнений толпы. Од-ни искренне упрашивают Бориса принять царский венец, но боль-шинство лишено каких-то особенных монархических чувств, глубоко равнодушно ко всему происходящему. Пушкинское изображение на-рода отличается двойственностью и противоречивостью. С одной стороны, народ – это могучая мятежная сила, грозная стихийная масса. От поддержки народа зависят судьбы царей и судьбы исто-рии, и с другой стороны народ показан как масса политически незре-лая, он – игрушка в руках бояр, бояре пользуются подами выступле-ний народа, а народ по-прежнему остается в рабской зависимости. Таким образом, ведущая основная философско-историческая мысль Пушкина: народ источник нравственного суда. Она особенно акту-альна была в период создания - накануне декабря 1825 года. Пуш-кин объективно обращался к передовой дворянской молодежи, гово-рил о слабости дворянского движения, призывая приобщиться к на-роду.
В исторической концепции, положенной в основу трагедии, есть еще одна черта, ограничивающая широкое понимание истори-ческих событий, черта, отмеченная в письме Бенкендорфу /16 апре-ля 1830 года/: отклоняя намерения намекать на близкие политиче-ские обстоятельства, но допуская, что какое-то сходство с события-ми последнего времени в трагедии найти можно, Пушкин добавляет: «Все мятежи похожи друг на друга». Пушкин считал совершенно со-гласным с исторической истиной, если в художественном обобщении он будет основываться не только на опыте русской истории начала XIX века, но и на исторических примерах самозванства, узурпации, народных смут других времен, других народов, ибо все мятежи оди-наковы. Во время работы над «Борисом» он обращается к Тациту, которого изучает в тех главах, где говорится о самозванцах импера-торского Рима. Пушкин считал, что достаточно сохранить историче-ский колорит обычаев, речи, внешнего поведения, чтобы избежать упреков в искажении исторической истины. Но психологию дейст-вующих лиц следовало восстанавливать не только по памятникам, но и на основании знания «человеческой природы». И поэтому не только в летописях, но и у Тацита искал Пушкин исторических анало-гий, типических черт, характерных формул для изображения событий царствования Бориса Годунова. Отзывы Пушкина о героях трагедии постоянно опираются на исторические аналогии. Так, в письме Ра-евскому /1829г./ пишет: «В Дмитрие много от Генриха IV. Как тот он храбр, незлоблив и такой же бахвал, как тот равнодушен к вере, оба отрекаются от своего закона ради достижения политической цели, оба приверженцы удовольствий и войны, оба увлечены химериче-скими планами, на обоих ополчаются заговоры». Когда речь идет о причастности Бориса к убийству Дмитрия, Пушкин, возражая Пого-дину, пишет: «А Наполеон, убийца Энгенского, и когда? Ровно 200 лет после Бориса».
Каков же был тот политический подтекст «Бориса Годунова», на котором так настаивал Пушкин?
На площадях мятежный бродит шепот,
Умы кипят – их нужно остудить…
Лишь строгостью мы можем неусыпной
Сдержать народ…
В исторической трагедии 1825 года, как и в раннем «Вадиме», это явные отзвуки эпохи Священного союза и военных переселений. В духе прежних пушкинских характеристик Александра I, как участника гвардейского заговора 11 марта, звучат в трагедии возгласы Пимена: «Владыкою себе цареубийцу мы нарекли», и крик юродивого: «Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода!» Конец царствования Бориса /»шестой уж год»/ отмечен мрачным мистицизмом царя: он запира-ется с кудесниками, гадателями, колдуньями, ища в их ворожбе ус-покоения своей возмущенной совести. Аналогия с Александром I эпохи его последнего сближения с архимандритом Фошием и митро-политом Серафимом здесь очевидна.
Чрезвычайно характерен и возглас Годунова: «Противен мне род Пушкиных мятежный», очевидно отражающий реакцию разгне-ванного императора на знаменитые эпиграммы, ноэли и «Воль-ность».
В стороне от главного потока событий, как бы в тени и в отда-лении раскрывается одна из самых значительных и величавых фигур этой исторической фрески. Как почти всегда у Пушкина, это деятель мысли и слова, в данном случае старинный писатель, ученый сред-невековой Руси, историк, биограф и мемуарист – летописец Пимен. В первоначальной редакции его монолога еще рельефнее сказалось художественное влечение ученого монаха к творческому воссозда-нию прошлого:
Передо мной опять выходят люди,
Уже давно покинувшие мир, -
Властители, которым был покорен,
И недруги, и старые друзья,
Товарищи моей цветущей жизни
И в шуме битв и в сладостных беседах…
Он не бесстрастен и не оторван от жизни, этот старинный публи-цист, гневно восстающий на зло мира и пороки строя. Под монаше-ским клобуком это политический мыслитель, превыше всего озабо-ченный «управой государства». Неопытный инок Григорий Отрепьев ошибся, сравнив его с невозмутимым приказным, который «спокойно зрит на правых и виновных, добру и злу внимая равнодушно…». На самом деле летописцы отстаивали свою идею о служении родине и об охране ее национального могущества. Недаром Пимен «воевал под башнями Казани и рать Литвы при Шуйском отражал…». Он ос-тается верным воином и в своей «Повести временных лет». Это не спокойная регистрация текущих происшествий, это грозный приговор и «голос ужасный» потомству во имя неуклонного торжества правды и справедливости хотя бы в отдаленном будущем.
Таков был этот родственный образ. Сам автор «Бориса Годуно-ва» не раз клеймил в своих стихах «венчанного солдата» во имя борьбы за свободную родину отразил в облике старинного властите-ля черты монаха, чья ущемленная совесть и мрачный мистицизм грозили новыми бедствиями стране и народу. Но когда Пушкин за-канчивал «Бориса Годунова», Александр I умирал в Таганроге.
«Борис Годунов» знаменует новую стадию в обращении к исто-рической теме. От предшествующего времени этот этап отличается принципом исторической верности. Для создания трагедии Пушкин обращался к изучению исторических источников, по которым старал-ся восстановить не столько истинное сцепление обстоятельств, сколько тот колорит эпохи, национальное своеобразие, «дух време-ни», который и придавал произведению характер исторической под-линности. Но само понимание исторического процесса не лишено еще черт исторического романтизма.
Известно, что Пушкин хотел в дальнейшем продолжить свою историческую хронику и задумывал написать после «Бориса Годуно-ва» «Лжедмитрия» и «Василия Шуйского».
У Пушкина к этому времени уже сложился определенный взгляд на историю, отличный от шекспировского. Взгляд этот исходит из то-го, что в истории есть цель. Применительно к сюжету «Бориса Году-нова» цель эта состоит в пробуждении совести людей и «задается» она в самом начале трагедии, в словах Пимена: «Прогневали мы Бо-га, согрешили: /Владыкою себе цареубийцу/ Мы нарекли». Весь ис-торический процесс, изображенный в трагедии, словно направлен к тому, чтобы эти слова стали выражением всего народа, «мнения на-родного»; и тут необходимо отметить, что процесс этот очищен у Пушкина от случайностей; в нем есть «правильность» и целеустрем-ленность; и каждая оценка подвигает действие к той ремарке, кото-рая станет окончанием трагедии: «Народ безмолвствует», - и будет означать, что народ, однажды согрешивший, больше не хочет по-творствовать лжи и преступлению. «Самое поразительное то, что Пушкин, еще недавно писавший об «уроках чистого афеизма» и до сих пор считающий себя не столько верующим, сколько ищущим ве-ру, на практике создает – не без влияния Карамзина – глубоко рели-гиозную концепцию исторического процесса как такого действия, главным лицом которого является та высшая, направляющая воля, которая на европейский манер именуется провидением, а на русский – Промыслом. В отличие от безликого «рока» античной трагедии и столь же безликой и слепой «судьбы» европейского рационализма сила Провидения – Промысла ценностно определена, т.е. связывает ход истории с состоянием совести человека и народа. Отсюда пол-ное отсутствие «случайностей» в историческом процессе: то, что ка-жется случайным, в конечном счете всегда обосновано конечной це-лью исторического процесса», - считает В.Непомнящий.
В этом смысле травестийную параллель «Борису Годунову» со-ставляет забавная и блестящая поэма – шутка «Граф Нулин», в ко-торой Пушкин, по собственному признанию, «пародировал историю и Шекспира» /поэму «Лукреция»/.
Соотношение большой истории и частной, серьезности и паро-дии мы находим в предыстории «Графа Нулина». Пушкин писал: «В конце 1825 года находился в деревне. Перечитывая «Лукрецию», довольно слабую поэму Шекспира, я подумал, что, если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? Быть может это охладило его предприимчивость и он со стыдом вынужден был от-ступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те. Итак, республикою, консулами, диктаторами, Котонами, Кесарем мы обя-заны соблазнительному происшествию, подобно тому, что случилось недавно в моем соседстве, в Новоржевском уезде. Мысль пародиро-вать Шекспира мне представилась. Я не мог воспротивиться двой-ному искушению и в два утра написал эту повесть» .
Пародирование как подражание, утрировано повторяющее осо-бенности оригинала, насмешливо-критическое отношение к источни-ку при возможном его почитании и даже восхищение его качествами мы находим и в «Истории села Горюхина».
Смысл пародирования событий римской истории, описанных в шекспировской поэме, состоит в том, что исторические события и события частной жизни людей подчиняются, оказывается, одинако-вым или по крайней мере сходным законам, человеческий микрокосм и исторический макрокосм обнаруживают свое единство /так в «Бо-рисе Годунове» едины исторический процесс и состояние человече-ской совести/, и ни там, ни там нет места слепой случайности: в её обличии являет себя воля, двигающая историю. Несколькими годами позже Пушкин выскажется на эту тему прямо, назвав «случай» «мощным, мгновенным орудием Провидения». Ещё позже, вспоми-ная в «Заметке о «Графе Нулине» о том, как он «пародировал» ис-торию и Шекспира, роняет фразу: «Граф Нулин» писан 13 и 14 де-кабря. Бывают страшные сближения».
Если это действительно так, то Пушкин в очередной раз проде-монстрировал свой пророческий, чуть ли не визионерский дар: по-эма, изображающая неудачную попытку любовного приключения и тем пародирующая трагические события истории Рима, написана одновременно с выступлением декабристов, которое закончилось разгромом. Пушкин обладал крайне скудной информацией о том, что происходит в столице, однако есть предание, идущее от него, о его неудачной попытке тайно приехать в Петербург накануне восстания.
Если у декабристов, стремившихся возвеличить идеи вольно-сти, ведущими историческими темами были темы Новгорода и Пско-ва, то начиная со второй половины 20-х годов в соответствии со сложившейся обстановкой и выдвижением проблемы государства, важнейшее место в литературе и публицистике приобретает тема Петра I.
Обе эти темы /новгородская вольность и Петр I/ воспринимают-ся во взаимосвязи, рассматриваются в свете событий 14 декабря получают различные интерпретации.
Петра I Н.М.Карамзин оценивал весьма противоречиво. С од-ной стороны, это государь, много сделавший для величия России, укрепления в ней самодержавия, а с другой он пошел на такое «со-вершенное присвоение обычаев европейских», которое нанесло стране огромный ущерб.
Страсть к новому в его действиях переступила все границы. «Мы стали гражданами мира, но перестали в некоторых случаях быть гражданами России – виною тому Петр».
Сама жизнь к тому времени обнаружила трагическую слабость военной революции. Поражение декабристов стало реальным, хотя и печальным фактом. Наступила промежуточная, переходная пора в истории России. В этих условиях Пушкин приходит к идее «мирной революции», к мысли о возможности достижения желаемых пере-мен, ликвидации крепостничества путем расширения просвещения и гуманности, выступает как великий просветитель. Он возлагает свои надежды на просвещенный абсолютизм, просвещенного монарха. Примером для Пушкина был ПетрI.
Историческое мировоззрение Пушкина сложилось в попытках поэта разрешить противоречия между идеями разума и практиче-скими результатами истории; между великими идеями, рожденными французской революцией, и той реакцией и деспотизмом, которые установились позднее по всей Европе; между величием и славой русского народа и страшной действительностью его жизни. Пушкин понял, что вопрос об идеальном государстве решается не умозри-тельно, как это было свойственно многим мыслителям XVIII века, а изучением исторических закономерностей, объективных законов действительности в их национально – историческом преломлении и развитии. «Одна только история народа может объяснить истинные требования оного», - писал Пушкин . Вот почему он придавал боль-шое значение практической ценности исторической науки, правиль-ности ее метода. Он завоевал эту идею горьким опытом своим и своих друзей – декабристов.
По возвращении из ссылки в Москву, Пушкин говорил своим друзьям: Бог даст, мы напишем исторический роман из русской жиз-ни, на который и другие полюбуются» .
Пушкин имел ввиду задуманный им исторический роман из эпо-хи Петра I. Поэтический замысел, связанный с темой Петра, возник у Пушкина еще в 1824 году. К этому году относится стихотворный от-рывок «Как женится задумал царский арап», сюжетно близкий к «Арапу Петра Великого».
Обращение Пушкина к теме Петра Н.Л.Бродский объясняет по-литическими мотивами, стремлением поэта использовать образ Петра для напоминания о его прогрессивных реформах в целях воз-действия как на общественное мнение, так и на политику правитель-ства . Однако Пушкин давно отверг романтический метод аллюзий, применении истории к современной обстановке. Политические взгляды Пушкина после 14 декабря строго обусловливались той кон-цепцией русского исторического процесса, которая складывалась у Пушкина во второй половине 20-х годов. Понимание и изображение Пушкиным личности и деятельности ПетраI следует рассматривать, прежде всего, в аспекте этой концепции.
Одним из самых основных положений пушкинской философии истории является идея о том, что национальная история каждого на-рода – часть всемирной истории. Проблемы исторического развития России осмысливаются Пушкиным во всемирно-историческом аспек-те. Так, эпоху Петра он сопоставляет в романе с Францией времен регентства.
Таким образом, тема ПетраI входит в творчество и мировоззре-ние Пушкина как отражение его понимания русского исторического процесса. Мысли Пушкина после 1825 года всегда были заняты по-исками путей и сил прогрессивного развития России в духе «истин-ного просвещения», то есть народной свободы. С этой проблемой тесно связана эволюция тем и идей пушкинского исторического ро-мана, в том числе «Арапа Петра Великого».
Рассматривая «Арапа» на фоне исторической беллетристики 30-х годов Белинский писал: «Будь этот роман кончен так же хоро-шо, как начат, мы имели бы превосходный исторический русский ро-ман, изображающий нравы величайшей эпохи русской истории…» .
В начале романа Пушкин дает выразительную и исторически верную картину быта высшего дворянского общества Франции пер-вой четверти XVIII века. Подчеркивает материальный и моральный упадок беспечной и легкомысленной аристократии. Этот упадок со-провождался блеском и свободомыслием в жизни и духовной куль-туре Франции.
Такую всестороннюю и контрастную характеристику Пушкин да-ет и времени Петра, новой культуре. Образу распадающегося госу-дарства, моральному упадку старой аристократии, развращенности, беспечности ее главы – регента герцога Орлеанского – Пушкин про-тивопоставляет образ молодой Петровской России, суровую просто-ту петербургского двора, заботы Петра о государстве. Молодая Рос-сия показана полной творческой силы и созидательной работы.
Эпоха Петра раскрывается, главным образом, со стороны куль-туры, нравов, обычаев. Проявление национального характера, жизни народной Пушкин в эти годы усматривает в особенностях культуры, быта, образах мыслей. Автор стремился раскрыть эпоху Петра в столкновении нового со старым, в противоречивом и комическом со-четании старых привычек и новых порядков, вводимых Петром. Туго воспринимались русским дворянским обществом нравы и обычаи за-падноевропейского общества.
Замечательная по своей художественной выразительности, внутреннему комизму и исторической верности картина петровской ассамблеи показывает, что западноевропейское просвещение лишь внешне воспринималось русскими. Только непосредственно вблизи Петра складывается группа подлинно просвещенных людей – Фео-фана Прокоповича, Конневича и других, упоминаемых в романе. Так, Пушкин в петровской эпохе отмечает и подлинное просвещение, от-личавшее самого Петра и некоторых деятелей его времени, и то «полупросвещение», которым Пушкин будет характеризовать боль-шинство дворянского общества 18 и начала 19 века.
Пушкин отмечает возникновение петровской интеллигенции, одним из представителей которой и был царский арап Ибрагим. Он – один из сподвижников Петра, дворянин, сознающий свою ответст-венность перед государством. Чувство долга, а не страх перед ца-рем и не карьеристские соображения вернули его из блестящей, но легкомысленной и клонившейся к упадку Франции. Во имя долга, во имя чести быть помощником великого человека Ибрагим жертвует весельем и наслаждениями, меняет утонченную жизнь на суровую обстановку и труд. Он даже решается покинуть любимую женщину, ставя долг свой выше личного чувства.
Пушкин рисует Ибрагима как незаурядного по уму и образован-ного человека. Петр высоко ценил своего крестника. Характерно, что ни одной черты холопской придворной психологии нельзя найти в Ибрагиме. Ибрагим - не льстец-фаворит, а занимает свое положе-ние по личным заслугам, он почтителен к Петру и в то же время по-лон достоинства и независимости. Все эти черты Ибрагима импони-ровали Пушкину. В историческом смысле Ибрагим – «птенец гнезда Петрова», представитель новой петровской интеллигенции. Ибраги-му противопоставлен Корсаков – пустой и легкомысленный щеголь, не думающий ни о долге перед родиной, ни о ПетреI, ни о государст-ве. Корсаков не глуп, но у него нет подлинной образованности; он стремится только к развлечениям, восхищается Парижем и пренеб-режительно удивляется простому образу жизни царя. Духовному об-лику Ибрагима и Корсакова соответствуют и их моральные и психо-логические качества. Ибрагим любит дорогую ему женщину страстно и серьезно, как он относится ко всему. Корсаков же смотрит на лю-бовь со свойственным ему легкомыслием. Философия Корсакова – это сибаритская, гедонистическая философия, пышно расцветшая в дальнейшем среди русского дворянства 18 века.
Исторически правдиво воспроизводя нравы и быт петровской эпохи, Пушкин раскрывает и один из ее основных конфликтов – борьбу между новыми принципами жизни и морали и устоями старой допетровской Руси, представленной в романе семьей родовитого боярина Ржевского. Действие романа отражает последние годы цар-ствования ПетраI, и Пушкин исторически правильно смягчает остро-ту и силу этой борьбы, продолжавшейся в это время преимущест-венно в области бытовых и моральных отношений. Пушкин показы-вает старое боярство с тонкой дифференциацией: князь Лыков, ог-раниченный, неумный, олицетворяет собою отказавшееся от былой оппозиции боярство, Ржевский, все еще цепляется за старую Русь и недоволен новыми порядками. Ржевский не является политическим противником Петра. В годы юности, когда царевна Софья боролась за укрепление своей власти, Ржевский был, по-видимому, на стороне Нарышкиных; ему пришлось спасать свою жизнь во время стрелец-кого бунта. Но все-таки он остался в дальнейшем в тайной оппози-ции к новым порядкам, несмотря на успехи петровских преобразова-ний. Он кичится своим боярским родом, не любит неродовитых лю-дей, пришедших к власти. Ржевский – человек с характером и при-родным умом. Но характер часто проявляется у него в самодурстве, а ум не мешает ему быть смешным и ограниченным с его боярской спесью. Этими событиями, и вместе с тем, типическими сторонами личности старого боярина, подчеркиванием духовного превосходст-ва над ним Петра, как носителя новых принципов жизни, Пушкин пользуется для раскрытия ограниченности старой боярской Руси. Таким образом, Пушкин рисует в своем романе широкий историче-ский фон, показывает все еще проявляющуюся, но уже затихающую борьбу старого, допетровского, с новым, дает конкретно-исторические характеристики трех типов культуры: аристократиче-ской Франции, петровской России и старой боярской Руси. На этом фоне нарисован пушкинский образ Петра I.
Рисуя Петра I, Пушкин развивал основные мотивы «Стансов» / «На троне вечный был работник» и «Самодержавною рукою он сме-ло сеял просвещенье»/. Устами Ибрагима автор подчеркивает в Петре быстрый и твердый разум, силу и гибкость мысли и разнооб-разие интересов и деятельности. Ибрагим «день ото дня более при-вязывался к государю, лучше постигал его высокую душу. Ибрагим видел Петра в Сенате, оспариваемого Бутурлиным и Долгоруким, разбирающего важные запросы законодательства, в адмиралтейской коллегии утверждающего морское величие России, видел его с Фео-фаном, Гавриилом Бужинским и Конневичем в часы отдохновения рассматривающего переводы иностранных публицистов или посе-щающего фабрику купца, рабочую ремесленника и кабинет учено-го» . Образ Петра I Пушкиным рисуется примерно в духе того идеа-ла просвещенного, соблюдающего законы, любящего науку и искус-ство, понимающего свой народ правителя, образ которого рисовали в своей публицистике Гольбах и Дидро.
Европеизм Петра, его вражда к реакционной старине не меша-ют ему быть вполне русским человеком. Как изображает Пушкин, Петр любил те русские нравы и обычаи, которые не казались ему проявлением патриархальной династии. Склонность Петра к широ-кому простому веселью, добродушное лукавство – все это дополняет образ Петра, воплощающего в себе, по мысли Пушкина, черты на-ционального характера. Некоторые декабристы усматривали в самой личности Петра, в его поведении, вкусах и симпатиях проявление антинационального характера. Своим романом Пушкин оспаривал такую точку зрения.
Подчеркивая демократические обычаи Петра, его простоту и человечность, Пушкин полемизировал с тем казенно-официальным помпезным изображением Петра как возвышающегося над своими подданными императора, которое импонировало высокомерному в своем холодном и пустом чванстве Николаю II.
Трактовка образа Петра как великого исторического деятеля показывает, насколько далеко шагнул Пушкин в своем философско-историческом мировоззрении по сравнению с чисто просветитель-скими заметками 1822 года. Отнюдь не снижая выдающихся лично-стных качеств Петра, Пушкин помогает читателю понять и почувст-вовать историческую закономерность петровских преобразований и их необходимость. Петр нарисован как сын своего века.
Пафосом «арапа Петра Великого» является прославление пре-образовательной, созидательной деятельности Петра I и его спод-вижников. Пушкин своим романом так же, как и «Запиской о воспита-нии», утверждал ценность того, что было так ненавистно Николаю I. В противовес реакционному дворянскому национализму Пушкин всем циклом произведений о Петре отстаивал программу декабри-стов, провозглашая необходимость и неизбежность дальнейшей про-грессивной, антикрепостнической политики. К преобразованию Рос-сии в этом направлении Пушкин и призывал правительство. Образом Петра Великого он вскрывал убожество и никчемность Николая I. Показывая гуманность Петра, Пушкин как бы требовал прощения «милых каторжников» – декабристов. Весь роман, являясь строго объективным изображением времен Петра I, был, как выразился од-нажды Пушкин при чтении последних томов истории Карамзина, «так же животрепещущ, как вчерашняя газета» .
К 1829 году тема Петра теряет для Пушкина не общий интерес, а политическую актуальность. Поэт убеждается, что никакая про-грессивная политика для правительства Николая I неприемлема. Отношения Пушкина и царя становятся все более натянутыми.
В 1828 году Пушкин создает произведение, в котором раскрыты другие стороны образа Петра – поэму «Полтава». Здесь перед нами борьба Петра, преобразованной им России против внешних врагов. Петр – герой Полтавской битвы. Пушкин старается точно воссоздать историческую эпоху – «когда Россия молодая». Прошлое он раскры-вает через живые человеческие судьбы, характеры. Поэтому боль-шое место занимает и лирическая тема, тема необычной любви юной Марии и старого гетмана Мазепы. Эта любовная тема связы-вает «Полтаву» с предыдущими романтическими поэмами Пушкина. Но эта тема отступает на второй план по сравнению с главной темой – героизацией Петра как полководца. Пушкин понимает огромную роль в исторических судьбах России этого сражения. Битва могла быть выиграна лишь преображенной Россией. Романтическая поэма как бы перерастает в национально – героическую эпопею. В основу произведения положено не событие из личной жизни, а событие, имеющее национальное значение.
Образ Петра, творца победы, раскрывается в контрастном со-поставлении с гетманом Мазепой и шведским королем Карлом XII. В изображении этих исторических лиц, равно как и в целом историче-ского прошлого Пушкин стоит на прочных позициях историзма, исто-рической точности. Он тщательно изучает разработку этой темы своими предшественниками / «Мазепа» Байрона, «Войнаровский» Рылеева/. В изображении Пушкина Мазепа – преступник, пресле-дующий личные, корыстные цели, он хочет оторвать Украину от Рос-сии, ведет переговоры с иезуитами, мечтает даже о троне, и народ не поддерживает его. «Мазепа действует в моей поэме точь-в-точь как и в истории, а речи его объясняют его исторический характер», - замечает Пушкин.
Точен поэт и в изображении Карла XII. Пушкин не скрывает его личной храбрости, но ведь он ведет захватническую войну, у него нет прогрессивных целей, он действует из честолюбивых соображе-ний. Его поражение предопределено, это чувствует и сам Карл.
Позиция Пушкина, его глубокий историзм особенно подчеркнут в эпилоге. Оказывается, что подлинную оценку событий и историче-ских лиц дает сама история. Памятником Петру стала Полтавская битва: «Лишь ты воздвиг, герой!»
Пушкин глубоко изучает историю Петра и приступает к написа-нию научно-исторического труда «История Петра I». Он поднял ог-ромный материал, и хотя труд оставался незаконченным, концепция Петра, данная здесь, совершенно ясна. Пушкин начинает различать в деятельности Петра и светлые, и темные стороны. Если в 20-е го-ды Пушкин показывает Петра только как великого и просвещенного монарха, то теперь он видит и жестокого деспота. Он показывает, что реформа Петра строилась на крови народной, теперь он видит избирательное влияние на человека любого, даже просвещенного самовластья.
Такое, более глубокое, чем раньше, истолкование темы Петра, Пушкин воплотил в последней гениальной поэме «Медный всадник» /1833год/.
«Медный всадник» - эта поэма свела воедино все мотивы, пре-жде разведенные по разным произведениям и разным жанрам. От-сюда и немыслимая смысловая нагруженность.
Во время первой болдинской осени Пушкин уже захвачен идеей всемирности, мыслью о выпадении современно человека из истори-ческого бытия в частную жизнь. Первая идея развивается в цикле «Маленьких трагедий», последовательно представляющих «историю человечества» в новое время .
Второй цикл – «Повести Белкина» и «История села Горюхина». Циклы относятся друг к другу также, во всяком случае, аналогично тому, как пятью годами ранее в Михайловском трагическому «Борису Годунову» противостоял анекдотический «Граф Нулин», рожденный «мыслью пародировать историю и Шекспира» / «Заметки о “Графе Нулине”», 1830/.
«Медный всадник» – поэма философско – историческая, лиро-эпическая, отразившая всю сложность и глубину раздумий Пушкина над историей. Вместе с тем поэма носит обобщенно-символический характер, ее образы и картины получают метафизическое, символи-ческое истолкование. Сам образ Медного всадника – это реально существующий памятник Петру, Фальконе, но в поэме Пушкина эта статуя наделяется чертами живого существа. Лицо всадника возго-рается гневом, «какая дума на челе», он скачет за Евгением, стано-вится символом государства, основанного Петром. Символична кар-тина наводнения, разгула природной стихии.
В «Медном всаднике» прямо упоминаются три царствования. Они и есть три узловые эпохально-временные точки поэтического действия, три культурно-исторических слоя:
1. Эпоха Петра и строительства Петербурга:
На берегу пустынных волн
Стоял он дум великих полн,
И вдаль глядел.
2. Эпоха Александра I: «Прошло сто лет», основное действие поэмы – тревожные дни наводнения 1824:
В тот грозный год
Покойный царь еще Россией
Со славой правил. На балкон
Печален, смутен, вышел он
И молвил: «С божией стихией
Царям не совладать». Он сел
И в думе скорбными очами
На злое бедствие глядел.
3. И, наконец, некоторые обозначенья и приметные вехи «третьего» царствования; третьей эпохи – Николая I:
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва…
Таким образом, автор вводит современность – 30-е годы, обогащая поэму новым социальным и историческим опытом. Эта цепочка сви-детельствует о стремлении Пушкина к широким историческим обоб-щениям, о притязании на художественное выражение философии истории.
Во вступлении возникает историческое прошлое. Мы видим Петра I, обдумывающего великие планы преобразования России, «в Европу прорубить окно», основав новую столицу. Самый фон, на ко-тором он изображен – хмурая дикая природа, еще более подчерки-вает грандиозность планов Петра, взгляд, который устремлен в даль.
Здесь, как и в «Полтаве» судьей деяний Петра явилась исто-рия, последнее слово за ней. Прошло сто лет, и мы видим, как чу-десно преобразился суровый край. Строгая красивая северная сто-лица является как бы доказательством необходимости, разумности деятельности Петра и все вступление звучит как торжественный гимн во славу Петра и его деяний. Таким образом, во вступлении со-вершенно ясно определена позиция Пушкина по отношению к пет-ровским реформам: эти реформы оправданы необходимостью, т.е. во вступлении ничего нового в оценку Петра по сравнению с 20-ми годами Пушкин не вносит.
Вслед за одическим вступлением идет основная фабульная часть поэмы, где он рассказывает о наводнении 1824 года, т.е. пуш-кинской современности. И чем значительнее вступление, тем кон-трастнее современная петербургская жизнь. В этой части сохраня-ется связь с прошлым, с основанием Петербурга, и связь эта уста-навливается через памятник Петру. Петр как живое лицо замене мо-нументом. Медный всадник – это как бы Петр, взятый в историче-ском аспекте, это дело Петра. Пушкина теперь интересует не жизнь Петра, а жизнь России после петровских преобразований. Перед на-ми город социальных контрастов, человеческого горя и забот, даже природа мрачна в Петербурге. И вот появляется единственный жи-вой человек – мелкий чиновник Евгений. Пушкин не идеализирует этого героя. Евгений бедный труженик, хотя и потомок старинного рода, все его заботы о куске хлеба, с ним входит в русскую литера-туру тема «маленького человека». Но у него есть светлые мечты, в его сердце живет любовь. И вдруг он оказывается свидетелем страшного наводнения, его невеста гибнет у него на глазах. Евгений потрясен, его тревожат теперь думы, кто повинен в гибели людей, и опустившийся, крайне истощенный, он оказывается перед Медным всадником. И у него появляются мысли: это Петр Iзаложил город на гнилом болоте, безумие просветляет ум короля Лира, и у Евгения впервые прояснились мысли во время безумия, впервые его мысли от житейских восходят к размышлениям о России и государстве, ко-торое Петр основал. Евгений видит причину бедствий в столице и государстве. Последняя встреча с отлитым в металл монументом «державца полумира» на миг превращает «бедного безумца» в ис-полненного ненависти и возмущения бунтаря:
Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
«Добро, строитель чудотворный! –
Шепнул он, злобно задрожав, -
Ужо тебе!…» И вдруг стремглав
Бежать пустился.
Но бунт Евгения бесперспективен, это бессильная вспышка протеста одиночки, он ничего не может сделать против самодержавного вла-стелина России.
Заканчивается поэма картиной заброшенного, пустынного ост-рова, где похоронен Евгений. Печальная картина заброшенности мо-гилы говорит о сочувствии автора к Евгению.
В этом произведении светлый и величественный образ созида-теля, творца – Петра, противопоставлен образу страшного и беспо-щадного Медного всадника, топчущего все живое. И думается, что одной из глубоко скрытых политических идей этой поэмы, запрещен-ной Николаем I, была идея о том, что русский абсолютизм, некогда сыгравший прогрессивную роль в развитии страны, через сто лет после Петра превратился в реакционную силу, задержавшую всякое движение вперед.
И чем враждебней становилось отношение Пушкина к Николаю I, тем светлее казался поэту образ Петра I / «Пир Петра I»/ как вели-кого деятеля своей страны. Пушкин отметил в своих заметках, что Петр простил многих знатных преступников, пригласил их к своему столу и пушечной пальбой праздновал свое примирение с ними.
Это Пушкин и отразил в стихотворении «Пир Петра I»: Петр с подданными мирится, с опальным Долгоруким:
Виноватому вину
Отпуская, веселится:
Кружку пенит с ним одну;
И в чело его целует,
Светел сердцем и лицом;
И прощенье торжествует,
Как победу над врагом.
Оттого-то шум и клики
В Петербурге – городке,
И пальба, и гром музыки,
И эскадра на реке;
Оттого-то в час веселый
Чаша царская полна,
И Нева пальбой тяжелой
Далеко потрясена…
Степень трезвости в оценке фактов свидетельствуют, насколь-ко Пушкин превосходил современников, даже позднее приступавших к петровской теме. Вот что, например, говорится о царе в труде Н.А.Полевого «История Петра Великого»: «Он родился предназна-ченный, он совершал предопределение божее, он не мог жить иначе, и бытие его составлял подвиг его…», «…Указывать на ошибки его нельзя, ибо мы не знаем: не кажется ли нам ошибкою то, что необ-ходимо в будущем, для нас еще не наставшем, но что он уже пред-видел… В частной, семейной жизни добродетели человека и хри-стианина соединялись в Петре Великом. Он был добрый сын, неж-ный брат, любящий супруг, чадолюбивый отец, домовитый хозяин, тихий семьянин, верный друг» . Разве это характеристика Петра? Уж каким христианином и радетелем в семейной жизни был Петр, этого Пушкин не обошел. Какая была нужда в бесконечных строго-стях, чтобы бывшая царица – монахиня Евдокия Лопухина была вы-сечена и перевезена из Суздаля в Москву и затем в новую Ладогу, а царевна Мария Алексеевна заключена в Шлиссельбург? А дражай-шая императрица Екатерина, «марленбургская девка», примерно была наказана за прелюбодеяние с камергером фон Монсом: Петр провез ее вокруг эшафота, на котором торчала отрубленная голова любовника; только на одре смерти, кажется, Петр простил жену.
В 1830г. всемирность истории и внеисторичность современного человека разошлись у Пушкина по разным циклам. Новый этап в развитии исторических взглядов связан с политическими событиями 1830 года. Этот год ознаменовался волной новых революций, дока-тившихся до русских границ, а главное - волнениями русского крепо-стного крестьянства, поводом к которым послужила холера, но в ко-торых Пушкин явно обнаружил иные, более глубокие причины.
Исторические взгляды Пушкина этого времени отразились с особенной чёткостью в двух его статьях. Одна из них - разбор исто-рической драмы Погодина «Марфа Посадница», вторая - о втором томе «Истории русского народа» Н. Полевого, она являлась введе-нием к задуманной им произведением о французской революции.
Смысл его исторических размышлений в следующем замеча-нии: «Ум человеческий, по простонародному изречению, не пророк, а угадчик; он видит общий ход вещей и может выводить из оного глу-бокие предположения».
История прошлого - источник предположений о будущем. В ста-тье о Полевом намечаются и особенности русского исторического процесса, связанного с судьбами русской аристократии в её борьбе с меньшим дворянством. В такой именно форме Пушкин осмыслил социальную борьбу, определявшую судьбу господствующего класса в России.
Для периода 30-х годов характерно и то, что Пушкин приступает к самостоятельным историческим изученьям. За неоконченной исто-рией французской революции следует «История Пугачёва» и затем «История Петра». До сих пор Пушкин, разрабатывая тот или иной исторический сюжет, опирался преимущественно на уже готовые ис-торические труды, заимствуя из них фактическую сторону и подвер-гая её своей интерпретации. Так, в основе «Бориса Годунова» лежит «История государства Российского» Карамзина, в основе «Полтавы» - «История Малой России» Д.Н. Балмыша-Каменского. К первоисточ-никам Пушкин обращался мало, больше для исторического колори-та.
Совершенно другую картину представляют изыскания Пушкина 30-х годов. Ради «Истории Пугачёва» Пушкин изучает архивы, дела-ет огромное количество выписок из документов, критически пере-сматривает все предыдущие работы с их фактической стороны, вы-езжает на места событий, где собирает устные свидетельства об ин-тересующих его событиях.
До 1830г. Пушкину не всегда существенной казалась даже дос-товерность изображаемых событий, и поэт не отказывался от заве-домых легенд или от фактов, в достоверности которых у него не бы-ло полной уверенности, лишь бы эти факты имели своё поэтическое достоинство.
Для новых исторических тем, возникших в связи с размышле-ниями о русском бунте, Пушкин стремился установить факты в их подлинности и точности, так как только из точных фактов прошлого можно делать умозаключения о будущем. И Пушкин уже не доверяет выводам других историков, т.к. знает, что от точки зрения историка и того освещения, какое он дает фактам, зависит и самый отбор фак-тов, и степень доверия источникам, и достоверность рассказа. Ос-новные исторические темы, отраженные в художественном творче-стве 30-х годов, предварительно разрабатываются в самостоятель-ном историческом разыскании. При этом историческая тема отныне берется в непосредственном, генетическом отношении к настояще-му, а не в той аналогии с современными событиями, как это было в 20-х годах.
Для 30-х гг. характерны исторические обзоры, в которых, оправляясь от событий прошлого, Пушкин доводит рассказ до со-временности. В 1830 г. мы имеем два обзора в стихотворениях «Моя родословная» и «Вельможе». В первом из них Пушкин останавлива-ется на узловых событиях русской истории, упоминание о которых подчинено сюжету стихотворения – истории рода. Войны Александра Невского, борьба Ивана IV с боярством, Козьма Минин и освобожде-ние Москвы, Петр и сопротивление его деятельности, дворцовые пе-ревороты XVIII в., новая знать из потомков царских лакеев, оскуде-ние старинных родов – вот основные темы этого обзора.
«Лицейская годовщина» 1836 г. тоже представляет, по сущест-ву, исторический пробег по основным событиям истории минувшей четверти века.
Но наиболее развитым обзором исторических событий являет-ся поэма «Езерский» («Родословная моего героя»), представляющая собой введение к сюжету, разработанному в «Медном всаднике», непосредственно вышедшем из неоконченного «Езерского». Все эти обзоры имеют теснейшую связь с историческими замечаниями, со-хранившимися в отрывочном виде в черновых записях Пушкина.
«Рославлев» Пушкина мало изучен. Это – пробел в пушкинове-дении. Тема романа была тесно связана с другими творческими за-мыслами поэта и с романом «Евгений Онегин». И здесь Пушкин глу-боко проникал в исторические и политические связи современной ему действительности. 1812 год был исходным пунктом в развитии дворянского освободительного движения. Роман был начат Пушки-ным в пору его глубоких раздумий над судьбами передовой дворян-ской интеллигенции и ее исторической роли, в годы уже начавшихся ожесточенных споров вокруг проблемы народности и отношения России к Западу. Пушкин работал над романом после того, как сло-жилось его общее историческое мировоззрение и взгляды на про-блему исторического жанра. «Рославлев» является важным этапом в развитии пушкинского исторического романа. Это был второй, после «Арапа Петра Великого», опыт Пушкина в жанре исторического ро-мана, он предшествовал созданию «Капитанской дочки». Даже вы-бором жанра Пушкин стремился подчеркнуть историческую правди-вость своего произведения. Форма «записок» была с успехом ис-пользована поэтом в «Повестях Белкина», в «Истории села Горюхи-на» а позднее – в «Капитанской дочке». Исторической недостовер-ности беллетристического повествования Пушкин как бы противо-поставлял документальное свидетельство очевидцев.
Сохранился следующий набросок плана «Рославлева». «Моск-ва тому 20 лет. – Полина г.Загоскина. – Ее семейство, ее характер. – M-me де Сталь в Москве. – Обед, данный ей князем. – Ее записка. – Война с Наполеоном. Молодой граф Мамонтов. – Мы едем из Моск-вы».
Сопоставление этого плана с текстом написанной части романа показывает, что Пушкин в очень немногом пошел дальше плана, рассказав еще только о пленении французских офицеров, в том чис-ле и Синекура, и о действии на Полину известия о пожаре Москвы. По-видимому, центральные события должны были после этого на-чаться, а написанный или сохранившийся отрывок является только введением, вступлением к роману.
Этот отрывок представляет из себя обычный в историческом романе Пушкина композиционный прием. Таким вступлением явля-ется в «Арапе Петра Великого» рассказ о пребывании Ибрагима в Париже, а в «Капитанской дочке» - о семье и воспитании Гринева. И в том, и в другом случае рассказы эти предшествуют основному со-держанию повествования. Точно так же и в «Рославле» перед тем как рассказывать о главнейших событиях в жизни Полины, Пушкин характеризует ее и окружавшую ее среду. Несомненно, что текст введения обрывается перед самым началом романа, так как патрио-тическая настроенность Полины достигает того высшего напряже-ния, за которым должно следовать действие. Судить о перипетиях сюжета, о следующих событиях и судьбе героев трудно. «Историче-ское происшествие» в романе должно было захватить изгнание На-полеона из России, а «романтическое», естественно и органично входя в раму исторических событий - показать дальнейшие отноше-ния, очевидно любовь Полины и Синекура, и окончиться трагической гибелью героя.
В «Рославле» Пушкина народа выступает не только как судья, исторически решающая сила, но и как активный участник событий. Правда, это все еще стихийное сила. Но Пушкин показал в романе, что этой силой, стихией движет сознание необходимости борьбы с врагом-захватчиком. «Никогда, - замечает Полина, - Европа не ос-мелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу». В этой новой трактовке роли народа в истории сказался отход Пушкина от воззрений просветителей XVIII века.
Народ – стихийная, но активная и решающая сила в крупных исторических событиях, народ добр, но ожесточается против врага. Сознание национальной независимости и чувство патриотизма ему в высшей степени свойственны, и это чувство движет им в минуты «бедствия отечества». Чувство это пробудилось в 1812 году, когда проявились могучие силы русского народа. Такова трактовка роли народа в романе Пушкина. Выразителем патриотических чувств на-родных масс, истинной патриоткой является в «Рославле» Полина. Она – наглядное свидетельство тому, что русская женщина-патриотка и в крепостную эпоху несла в себе героические черты и обладала высоким сознанием. Образ Полины вносит существенное дополнение в галерею образов русских женщин, созданных Пушки-ным: его гений нарисовал не только милую и пленительную, но по-корную своему жребию Татьяну, но и образ мужественной и реши-тельной патриотки. Гордая и молчаливая, Полина пробуждается в грозный для родины час. Она полна не только внутренней, но и внешней активности, у нее возникает мысль об убийстве Наполеона, она обращается к прошлому, к образам героических, на ее взгляд, людей, напоминает Марфу Посадницу, княгиню Дашкову и других.
«Рославлев» Пушкина – исторический роман о 1812 годе. Но его проблемы были политически актуальны и для 30-х годов. Будучи в изображении 1812 года правдивым историком, Пушкин показал, однако, такие черты жизни дворянского общества, какие сохрани-лись и через 20 лет.
Пушкин снова ставит и положительно решает вопрос об отно-шении России к европейскому просвещению. Пушкин считал, что русский исторический процесс имеет свои отличия от «истории хри-стианского Запада», но прогресс России возможен только на пути просвещения. В развитии просвещения Пушкин видел основное со-держание исторического развития России после «толчка», сооб-щенного ей Петром I.
Проводя в своем романе идеи революционного патриотизма и просветительства, рисуя образ Полины, Пушкин защищал тени «ми-лых каторжников», то передовое, просвещенное дворянство, пред-ставителями которого были декабристы. Показывая передовую дво-рянскую интеллигенцию своего времени как носителя исторического прогресса, как выразителя чувств и стремлений народа, Пушкин не только боролся с самодержавно-крепостническим строем и реакци-онной идеологией, но и объективно верно отражал действитель-ность, раскрывая историческую истину.
Чем более непроглядной и тяжелой казалась Пушкину действи-тельность николаевского времени, тем возвышеннее и светлее представлялась поэту славная эпоха 1812 года и ее деятели.
Роман Пушкина о 1812 годе остался незаконченным. Что по-служило причиной прекращения работы над «Рославлевым»? Неко-торые исследователи полагают, что из-за явной невозможности про-ведения его через царскую цензуру, так как от романа веяло духом политической критики и оппозиции.
Н.В.Измайлов высказывает предположение о том, что Пушкин бросил свою работу потому, что сама тема потеряла свою актуаль-ность в связи с окончанием польских событий.
Но настоящая причина прекращения работы над романом за-ключается в общей эволюции политических исканий и раздумий Пушкина, что и отразилось в смене его творчества в 1832 году.
Роман «Евгений Онегин» и примыкающие к нему произведения 1829-1831 годов, вплоть до романа о 1812 годе, раскрывали обще-ственную слабость той группы дворянства, из которой вышли декаб-ристы и к которой принадлежал сам поэт. Разорение упадок, бесси-лие и вынужденная зависимость от власти – таковы характерные черты, установленные Пушкиным в социальной судьбе этого дво-рянства. И если рассмотреть последовательно историческое содер-жание «Родословной моего героя», «Арапа Петра Великого», «Капи-танской дочки», «Рославлева», «Евгения Онегина», «Романа в пись-мах», а затем «Медного всадника» и «Повестей Белкина», то возни-кает широкая картина исторического развития, постепенного упадка прогрессивного дворянства, из которого вышли декабристы; после 1825 года остались одинокие протестанты.
В драматической судьбе просвещенного дворянства Пушкин винил политику монархии на протяжении XVIII века и вплоть до сво-его времени. Однако в 1829-1831 гг. Пушкин обратил внимание и другую, субъективную причину, зависевшую от самого дворянства – его политику в крепостной деревне.
Пушкин считал, что материальное разорение передового дво-рянства лишало его и общественной независимости. А последняя была необходимой предпосылкой осуществления важнейшей исто-рической линии просвещенного дворянства – быть защитником и представителем народа перед государственной властью /«Заметки о дворянстве»/. С другой стороны, обнищание народа глубоко волно-вало Пушкина, все острее ощущавшего кризис феодально-крепостнического строя. Он пишет «Историю села Горюхина», в ко-торой констатирует глубокий упадок крепостной деревни именно в результате полного «небрежения» помещика к крестьянству.
Крестьянская тема постепенно захватывает Пушкина, и как ху-дожника, и как историка и публициста. Естественно, что судьба По-лины и вообще протестанта-одиночки теперь меньше занимает Пуш-кина и начинает объединяться с проблемой положения крестьянства /«Дубровский»/. Этим, думается, и следует объяснить прекращение работы над «Рославлевым». Вопрос об истоках и развитии декабри-стского движения терял для Пушкина свою недавнюю актуальность. Декабристы как бы остались в историческом прошлом. Поэтому ро-ман о 1812 годе, декабристская глава «Евгения Онегина» и другие творческие замыслы Пушкина, связанные с этой темой, остаются не-завершенными.
В 1773-1775 годах на юго-востоке Российской империи вспых-нула крестьянская война – антикрепостническое восстание, предво-дительствуемое Емельяном Пугачевым. События восстания получи-ли отображение в двух произведениях Пушкина: в монографии «Ис-тория Пугачева» и повести «Капитанская дочка». Работая над ними, поэт-историк стал признанным знатоком «Пугачевщины», сам он в одной из записок А.И.Тургеневу аттестовал себя – в шутливой фор-ме – историографом Пугачева. Но с его «Истории Пугачева» собст-венно и началась научная историография последней Крестьянской войны в России. К созданию этой книги Пушкин подошел с арсена-лом и навыками опытного профессионала, собрал и критически изу-чил массу исторических источников и, опираясь на них, мастерски исполнил свою главную задачу, заключавшуюся в «ясном изложении происшествий, довольно запутанных», дал впечатляющие картины стихии народного движения и отчаянной борьбы повстанцев с вой-сками Екатерины II. О кропотливой работе Пушкина с источниками свидетельствуют как страницы «Истории Пугачева», так в особенно-сти многочисленные рукописные заготовки к этой книге: копии и кон-спекты документов в «архивных» тетрадях, записи рассказов совре-менников восстания и заметки в дорожной записной книжке, Некото-рые из этих материалов были использованы потом при написании «Капитанской дочки».
Среди источников пушкинских произведений о Пугачеве особое место принадлежит материалам, собранным в поездке, предприня-той в августе-сентябре 1833 года в Поволжье и Оренбургский край, где он встречался со стариками, в том числе и с бывшими пугачев-цами, живо еще помнившими и Пугачева и его время. Рассказы, пре-дания и песни, услышанные и записанные Пушкиным в поволжских селениях, Оренбурге, Уральске, Бердской слободе освещали собы-тия восстания и фигуру Пугачева с позиции народа. Это помогло Пушкину преодолеть официально-казенную оценку восстания, от-четливее уяснить его социальный смысл, глубже понять личность Пугачева – подлинного вожака народного движения, увидеть в его характере те положительные свойства, которые составляют неотъ-емлемые и типичные черты русского человека из простого народа. Такая трактовка образа Пугачева с особенной силой и выразитель-ностью была воплощена в повести «Капитанская дочка». В этом произведении, как и в «Истории Пугачева», Пушкин стоял на позиции ис