Реферат
Кафедра философии
Зависимость свободы героя
от его привязанности: к миру, к месту,
к вещам - в произведениях
С.Довлатова и Вен. Ерофеева.
КГПУ, филологический факультет
51 группа
Дочевой Клавдии
Курск – 1998
ПЛАН
I. Многоаспектный и противоречивый характер осмысления понятия свободы в истории филосо-фии.
II. Человек «мигрирующий»: онтология пути, ме-стности, пространства, свободы.
III. Зависимость свободы героя от его привязан-ности: к миру, к месту, к вещам. «Чемоданы» Еро-феева и Довлатова как основной атрибут путешест-вия.
IV. Список литературы.

Проблема свободы – одна из важных и сложных проблем, она волновала многих мыслителей на протяжении многовековой истории человечества. Можно сказать, что это глобальная человеческая про-блема, своего рода загадка, которую из века в век пытаются разгадать многие поколения людей. Само понятие свободы заключает в себе под-час самое неожиданное содержание, это понятие очень многогранно, емко, исторически изменчиво и противоречиво. Говоря о сложности идеи свободы, Гегель писал: «Ни об одной идее нельзя с таким полным правом сказать, что она неопределенна, многозначна, доступна вели-чайшим недоразумениям и потому действительно им подвержена, как об идее свободы» [Гегель 1956:291]. Не случайно и немецкий философ Эрнст Кассирер в работе «Техника современных политических мифов» оценивал слово «свобода» как одно из наиболее туманных и двусмыс-ленных не только в философии, но и в политике. Свидетельством смы-словой «подвижности» и «неконкретности» понятия служит тот факт, что возникает в разных оппозициях. В философии «свобода», как пра-вило, противостоит «необходимости», в этике – «ответственности», в политике – «порядку». Да и сама содержательная интерпретация слова содержит разнообразные оттенки: она может ассоциироваться и с пол-ным своеволием, она может отождествляться и с сознательным реше-нием, и с тончайшим мотивированием человеческих поступков, и с осознанной необходимостью.
В каждую эпоху проблема свободы ставится и решается по-разному, нередко в противоположных смыслах, в зависимости от харак-тера общественных отношений, от уровня развития производительных сил, от потребностей и исторических задач. Философия свободы чело-века была предметом исследования различных направлений: Канта и Гегеля, Шопенгауэра и Ницше, Сартра и Ясперса, Бердяева и Соловье-ва. За последние годы в философской литературе появился ряд публи-каций по проблеме свободы. Это работы Г.А.Андреева «Христианство и проблема свободы», Н.М.Бережного «Социальный детерминизм и про-блема человека в истории марксистско-ленинской философии», В.Н.Голубенко «Необходимость и свобода» и др. Значительное внима-ние этой проблеме уделяется в монографиях и главах Анисимовым, Га-ранджой, Спиркиным, Шлайфером.
Шопенгауэр был прав, указав, что для новейшей философии, рав-но как и для предшествующей традиции, свобода – главная проблема.
Диапазон понимания свободы очень широк – от полного отрицания самой возможности свободного выбора /в концепциях бихевиоризма/ до обоснования «бегства от свободы» в условиях современного цивилизо-ванного общества /Э.Фромм /.
Шопенгауэр представляет проблему понятия свободы ОТРИЦА-ТЕЛЬНОЙ, т.е. выявить содержание СВОБОДЫ как понятия, возможно, только указывая на определенные препятствия, мешающие человеку реализовать себя. То есть о свободе говорится как о преодолении труд-ностей: исчезла помеха – родилась свобода. Она всегда возникает как отрицание чего-то. Определить свободу через самое себя невозможно, поэтому нужно указать на совсем другие, посторонние факторы, и через них выйти на прямую к понятию СВОБОДЫ. Н.А.Бердяев в противовес немецкому философу подчеркивает, что свобода – положительна и со-держательна: «Свобода не есть царство произвола и случая» [Бердяев 1989:369].
Свобода – одна из неоспоримых общечеловеческих ценностей. Однако даже самые радикальные умы прошлого, выступавшие в защиту этой святыни, полагали, что свобода не абсолютна. Предоставление индивиду права распоряжаться собственной жизнью обратит наш мир в мир хаоса. На память приходит давняя история о том, что однажды со-стоялся суд над человеком, который, размахивая руками, нечаянно раз-бил нос другому человеку, обвиняемый оправдывался тем, что никто его не может лишить свободы размахивать собственными руками. Суд принял решение: обвиняемый виновен, поскольку свобода размахива-ния руками одного человека кончается там, где начинается нос другого. Шуточный пример, явно доказывающий, что нет абсолютной свободы, свобода весьма относительна.
В индивиде сильны инстинкты своеволия, эгоизма, разрушитель-ности. Свобода хороша, пока человек умеряет свои порывы. Человече-ская свобода имеет свои противоречия. Согласно Нибуру, человеку свойственна склонность злоупотреблять своей свободой, переоцени-вать свое значение и стремиться к тому, чтобы стать всем. Тем самым человек впадает в грех. «Следовательно, грехопадение совершается в самой свободе. Причем парадокс зла возникает из свободы не как не-обходимое или неотъемлемое следствие, а как внутреннее противоре-чие, как «алогичный факт» [Шлайфер 1983:19].
В практической деятельности некоторые люди нередко, переоце-нивая свои силы и возможности, ставят перед собой ВЫШИННЫЕ /Беккет/ цели. Нибур и многие другие философы толкуют эту проблему теологически: когда человек, рассчитывая совершить многое, полагает-ся только на себя, он концентрирует внимание на самом себе и пренеб-регает зависимостью от Бога; он порывает связь с Богом и неизбежно впадает в грех. Человеческая свобода, утверждает Нибур, может уве-личить и к добру, и ко злу любое желание, и эта уникальная свобода становится источником как разрушительных, так и творческих сил лич-ности. Пользуясь выражением Паскаля, Нибур подчеркивает, что «дос-тоинство человека и его убожество имеют один и тот же источник» [Шлайфер 1983:19]. О свободе как корне сатанинского зла и богоподо-бия рассуждал и Борис Петрович Вышеславцев. Это свобода, когда лю-ди превращаются в «бесов», один из характерных примеров – это миф о грехопадении. Он изображает как раз два аспекта: с одной стороны диаволовское: «не подчиняйтесь ни малейшему запрету – тогда будете, как боги!», с другой стороны -–человеческое влечение. Этот дерзновен-ный вызов знал не один Достоевский, его знала русская былина. Выше-славцев приводит в пример странную гибель Василия Буслаева, кото-рый не верил ни в сон, ни в чох». Однажды Буслаев гулял с товарищами и увидел черный камень, надпись на котором гласила: через этот ка-мень не прыгать, а кто прыгнет – сломает голову. Тотчас Василий Бус-лаев разбежался, прыгнул и …погиб. Дерзновение на вседозволенность приковывает человека к вечному корню сатанинского зла. Предельная точка свободы – это опора для искушения.
Подобная интерпретация событий, имевших место в райском саду, была дана и Львом Шестовым. В Библии читаем: «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? И сказала жена змею: плоды с дерева мы можем есть. Только плодов дерева, ко-торое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, что-бы вам не умереть. И сказал змей жене: нет, не умрете. Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло» [ Книга Бытия:2,17].
Бог предупредил людей, что в день, когда вкусите от древа знания добра и зла, - умрете; змей говорит: будете как боги. Не странно ли это, спрашивает Шестов, что мы принимаем слова змея за истину. Шестов пишет о том, что Адам до грехопадения был причастен божественному всемогуществу и только после падения попал под власть знания – и в тот момент утратил драгоценнейший дар Бога – свободу. «Ибо свобода не в возможности выбора между добром и злом, как мы обречены те-перь думать. Свобода есть сила и власть не допускать зло в мир. Бог, свободнейшее существо, не выбирает между добром и злом. И создан-ный им человек не выбирал, ибо выбирать не из чего было: в раю не было зла» [Шестов Л.:147].
Итак, человек не стал свободным, отведав плодов, ибо свобода выбирать между добром и злом, которую он обрел через вкушение, ста-ла его ЕДИНСТВЕННОЙ свободой. Другие свободы отошли от человека, когда он избрал жизнь, основанную на знании, а не на вере.
Стремление следовать недобрым советам и пренебрегать запре-тами досталось человеку от Адама. Так что история с Василием Бус-лаевым более чем закономерна. Человек вожделеет свободы? Так ли это? Ницше и Кьеркегор обратили внимание на тот факт, что многие люди попросту не способны на личностный поступок. Они предпочитают руководствоваться стандартами. Нежелание человека следовать сво-боде, несомненно, одно из поразительных философских открытий. Ока-зывается свобода – удел немногих. И вот парадокс: человек согласен на добровольное закабаление. Еще до Ницше Шопенгауэр сформули-ровал в публикуемой работе тезис о том, что человек не обладает со-вершенной и устоявшейся природой. Он еще не завершен. Следова-тельно, он в равной степени свободен и несвободен. Мы часто оказы-ваемся рабами чужих мнений и настроений. Иначе говоря, мы предпо-читаем подневольность.
Позже на эту формальную зависимость человека от социальности обратят внимание экзистенциалисты. Как бы то ни было, еще Гете пи-сал: «Свобода – странная вещь. Каждый может легко обрести ее, если только он умеет ограничиваться и находить самого себя. И на что нам избыток свободы, который мы не в состоянии использовать?» Приме-ром Гете приводит комнаты, в которые зимой не заходил. Для него бы-ло достаточно маленькой комнатушки с мелочами, книгами, предметами искусства. «Какую пользу я имел от моего просторного дома и от сво-боды ходить из одной комнаты в другую, когда у меня не было потреб-ности использовать эту свободу» [Гете 1964:458].В этом высказывании отражается вся мнимость человеческой природы. Можно ли говорить о сознательном выборе со стороны индивида, если сторонники психоана-лиза доказывают, что поведение человека «запрограммировано» впе-чатлениями детства, подавленными вожделениями. Оказывается любой поступок, самый сокровенный или совершенно стихийный, можно пред-сказать заранее, доказать его неотвратимость. Что же тогда остается от человеческой субъективности?
Американский философ Эрих Фромм выявил и описал особый фе-номен человеческого сознания и поведения – бегство от свободы. Так называется его книга, которая была выпущена в 1941 году. Основная идея книги состоит в том, что свобода, хотя и принесла человеку неза-висимость и наделила смыслом его существование, но в то же время изолировала его, пробудила в нем чувство бессилия и тревоги. Следст-вием подобной изоляции стало ОДИНОЧЕСТВО. Невыносимость мо-рального одиночества человека и попытка избежать этого описывается Бальзаком в «Страданиях изобретателя» (IIIч. романа «Утренние иллю-зии»): «Так запомни же, запечатлей в своем столь восприимчивом моз-гу: человека страшит одиночество…Жажда утоления этого чувства за-ставляет человека расточать свои силы, все свое имущество, весь пыл своей души» [Фромм 1997:37]. Если индивид достиг максимальной или абсолютной свободы в мире, он начинает понимать, что свобода обер-нулась беспредельным одиночеством. Устранив все формы зависимо-сти, индивид в конце концов остается со своей индивидуальной само-стью». Исчезают многочисленные запреты, которые, хотя и ограничива-ли свободу человека, но делали его близким определенному кругу лю-дей. В «Братьях Карамазовых» Достоевского звучит идеальная для опи-сания этого состояния фраза – «Человек свободен – это значит он оди-нок».
Философия ХХ столетия показала, что свобода может стать бре-менем, непосильным для человека, чем-то таким, от чего он старается избавиться. Можно без преувеличения сказать, что концепция Шопен-гауэра во многом носила прогностический, опережающий характер.
«Последняя четверть ХХ века в русской литературе определилась властью зла» – утверждает знаменитый русский писатель Виктор Еро-феев. Он припоминает тургеневского Базарова, который сказал невыра-зимо милосердную и подающую великие надежды человечеству фразу: «Человек хорош, обстоятельства плохи».
Эту фразу можно поставить эпиграфом ко всей русской литерату-ре. Основной пафос ее значительной части – это спасение человека и человечества. Это неподъемная задача, и русская литература настоль-ко БЛЕСТЯЩЕ не справилась с ней, что обеспечила себе великий ус-пех.
Всегда обстоятельства русской жизни были плачевны и неестест-венны. Писатели отчаянно боролись с ними, и эта борьба во многом за-слоняла вопрос о сущности человеческой природы. На углубленную философскую антропологию попросту не хватало сил. В итоге, при всем богатстве русской литературы, с уникальностью ее психологических портретов, стилистическим многообразием, религиозными поисками, ее общее мировоззренческое кредо сводилось к философии НАДЕЖДЫ. Выражалось оно в оптимистической вере в возможность перемен, кото-рые обеспечат человеку достойное существование.
Философ XIX века Константин Леонтьев говорил о розовом хри-стианстве Достоевского и Толстого как о лишенном метафизической су-ти, но решительно развернутом в сторону гуманистических доктрин, ко-торые напоминают французских просветителей. Русская классическая литература учила, как оставаться СВОБОДНЫМ человеком в невыно-симых, экстремальных положениях. Вообще, СВОБОДА и ГУМАНИЗМ беспредельно связаны характером РУССКОГО человека. В чем же про-является для русского человека стремление к свободе?
Рассмотрим понятие «человек мигрирующий» как знак поиска пе-ремен. Стремление к свободе или «бегство» от нее. Феномен, состав-ляющий понятие «миграция» – это опыт различения динамического и статического, оседлого и миграционного. Русский человек – это чело-век, предельно движущийся, расширяющий уровень своего бытования. Странничество – это характерное русское явление, оно мало знакомо Западу. Бахтин объяснял его вечной устремленностью русского челове-ка к чему-то бесконечному: «Странник ходит по необъятной русской земле, никогда не оседает и ни к чему не прикрепляется» [Бахтин 1990:123].
Необъятные просторы создают такой разворот пространства, что приближают идущего к высшему. Но очень часто блуждающий заража-ется вирусом бунта, он как бы выхаживает его своими ногами. Бунт, это, возможно, негодование, требование свободы, пространства как свобо-ды, одиночества как свободы. И где-то на краю мира и на краю тела на-ступает слияние свободы, мига и вечности. У японцев это называется сатори / «озарение», «полет души»/, это состояние и можно сравнить со свободой. Западные люди – это люди более оседлые, они дорожат сво-им настоящим, боятся бесконечности, хаоса, а следовательно, они бо-ятся свободы. Русское слово «стихия» с трудом переводится на ино-странные языки: трудно дать имя, если исчезла сама реалия.
Для человека Востока тема движения вообще не свойственна. Путь для него – это круг, соединенные пальцы Будды, т.е. замкнутость. Некуда идти, когда все в тебе самом. Поэтому японская культура – это культура внутреннего слова, мысли, а не действия.
Страна мала, густо населена – не уйти ни глазом, ни телом, только мыслью. Человеческая картина мира в своих истоках обнаруживает сходство с географической картой. Назначение карты в том, чтобы обеспечить ориентацию в пространстве. Сама географическая карта – понятие вторичное, поскольку необходимость и проблематичность ори-ентации возникает лишь в меняющемся мире. Оседлое существование не нуждается в карте. Ее требует лишь путешествие. Но кто же успел составить карту до путешествия в неведомое? Человек «выхаживает» многие и многие расстояния, чтобы прийти или идти, человек стремится к свободе, чтобы ощущать, желая, или непосредственно обладать?
Если мы вспомним, как герою в народных сказах указывается до-рога в поиске сокровища или суженой, то отметим различие между СКАЗОЧНЫМ и ОБЫДЕННЫМ. Сказка не предоставляет герою карты /в отличие от приключенческого романа/. Дорога просто характеризуется как испытание, препятствия; например: «минуешь горы неприступные» или «пойдешь за тридевять земель», «переплывешь моря океанные». Герою могут предсказываться и результаты пути: «пойдешь направо – убиту быть», «пойдешь налево – женату быть» и т.д., или указание пути как предписание посетить психоаналитика /в сказочной терминологии оракула или ведьму/.
Но в целом карта пути – это tabula rasa : «пойдешь туда, сам не знаешь куда…» Такие указания дают не столько географическую, сколь-ко эмоциональную ориентацию.
Путешественнику предстоит идти чуть ли не с завязанными глаза-ми, а ведет его в лучшем случае волшебный клубок или нить Ариадны. Готовность героя к СВОБОДЕ подтверждается именно таким путем. От-важится ли он на путешествие, осознает риск, причем ориентиром яв-ляется абстрактная цель? Карта путешествия оказывалась не столько предпосылкой путешествия, сколько его следствием. Она расширяла мир идущего от центра – дома. Если бы путешественник имел деталь-ную карту местности, то элемент путешествия сводился бы на нет. Сво-бода географии «отупляла» бы ПУТЬ, делала бы его просто перемеще-нием с одного места на другое. Удовольствие предшествующего обу-славливает несвобода географическая, но стремление к свободе внут-ренней. Поиск того, неиспытанного, «сатори». В силу этого, понимание пути – это пространственное перемещение, как бы абстракция. Прокла-дывание дорог из одного пространства в другое, изменение человече-ской жизни посредством изменения пространств. Ландшафт человече-ского мира меняется под влиянием местности. Философы XIX столетия разделили героев на два социально – психологического типа: «странст-вователи» и «домоседы». Возможно, на такую классификацию повлияла «сказка» Константина Батюшкова «Странствователи и домоседы» /1814/. Философы наметили два типа русского человека: порождение великой петербургской культуры – «вечный искатель» и «московский домосед». Странствователи выглядели довольно опасными: живут в большом пространстве и историческом времени, входят в нестабильные социальные общности, такие как орда, толпа, масса. Домоседы же до-верчивые «маниловы». Хороши и милы из-за защищенности от внешней агрессии мира не панцирем собственного характера, а созданной ими оболочкой предметного мира. Такая классификация создана посредст-вом влияния ГОРОДА НА СОЗНАНИЕ. Город как тип сознания – это давняя тема. О том, что у каждого города есть свое лицо, говорить не приходится. Известно также, что у каждого города есть свой особенный дух. Возможно, именно этот дух и порождает людей, историю, отноше-ния по образу и подобию городского Лика. Физиогномика - область не совсем научная, но как раз здесь вспомнить о ней вполне уместно. «Маленького человека» мог породить только Петербург. Пушкин, Го-голь, Достоевский, А.Белый, Блок, Мандельштам, до и после них, осоз-навали этот «петербургский миф», а, вернее сказать, рисовали героя, которого могла породить только Северная Венеция, предсказывали его судьбу, как бы читая по ладони замысловатые морщинки, поставлен-ные, как роковые штрихкоды, Петербургом своему несчастливому «ре-бенку».
Отсюда пошли два типа героев: герои, вольные распоряжаться жизнью и желаниями других людей /Германн, Раскольников/ и герои, ко-торые лишаются воли и свободы и вовлекаются в круговорот событий таинственной «стихией Петербурга».
Еще Соловьев проводил различие между Западной / «горной» и «каменной»/ и Восточной Европой /Россией «равнинной» и «деревян-ной»/. Первая характеризуется ранней и устойчивой раздробленностью, прочной привязанностью к городам, экологической и культурной осед-лостью; вторая – вечным движением по широкому и беспредельному пространству, отсутствием прочных жилищ. В этом отличие наследни-ков римлян и наследников скифов /неслучайно у греков не было слова для обозначения пространства/.
Однако и в самой России существует две господствующие формы – «леса» и «поля»; они и проводят деление в различиях Северной и Южной Руси. Характеризуя их, Соловьев пишет: «Степь условливала постоянно эту бродячую, разгульную, казацкую жизнь с первобытными формами, лес более ограничивал, определял, более усаживал челове-ка, делал его земским, оседлым» [Соловьев 1989:249 – 255]. Отсюда прочная деятельность северного русского человека и шаткость южного. Образ народного героя, сложившегося в русском фольклоре, слеплен в былинного богатыря, в дальнейшем перевоплотившегося в казака /Илью Муромца даже называют «старым казаком»/.
Странствие зачастую сливается с изгнанием, и при этом доказы-вает приверженность человечества к «старым грехам» своих предков. Существуют: изгнанники судьбой, изгнанники Богом, изгнанники страной и т.д. То есть мы приближаемся к рассмотрению «печальных странни-ков», чьими потомками мы и являемся. Изгнание учит нас смирению: за-теряться в человечестве, в толпе, в своем одиночестве, УЙТИ, ЧТОБЫ ОСТАТЬСЯ. Если рассмотреть изгнание как наказание Бога, то на па-мять приходят многочисленные примеры: Адам, Лот, Моисей, Ага-сфер… Когда Христа вели на Голгофу, он, утомленный тяжестью кре-ста, хотел присесть у дома одного еврейского ремесленника, но тот оз-лобленный и измученный работой, оттолкнул его, сказав: «Иди, не ос-танавливайся». «Я пойду, - сказал Христос, - но и ты будешь ходить до скончания века». Вместе с Агасфером и мы выполняем ВАЖНУЮ МИССИЮ ИДТИ.
В истории с Лотом Бог убеждает не оглядываться назад и тем са-мым подвергает его изгнанию. Живущий в горной пещере неподалеку от библейского города Сигора изгнанник Лот – родоначальник космополи-тизма. Космополит Лот не может оглянуться назад, так как он центр кру-га, «вперед» же для изгнанника не существует. Получается замкнутое кольцо, которое сделало из благочестивого и праведного мудреца – грешного кровосмесителя. Изгнание дает человеку какую-то свободу, поэтому история с дочерьми трактуется как символ творения в изгна-нии. Лот способен оплодотворить собственных дочерей подобно собст-венным идеям. Вывод: творчество - та единственная форма нравствен-ного страхования и свободы в изгнании. Исход евреев из Египта, воз-вращение Одиссея, путешествие Марко Поло в Индию, открытие Аме-рики, космические полеты, жизненный путь к Богу.
Структурное измерение пути состоит в установлении темпа и рит-ма: восхождение, спуск, периодичность остановок. Тем самым дает право рассмотреть на шкале передвижения: исход, поиск дороги, воз-вращение, блуждание, скитание. Время и расстояние это координаты пути с познанием, нравственным очищением, обогащением. Преодоле-ние пути – это наиболее частая форма в современных компьютерных играх. Символ дороги и пути – это древнейший символ совершенства /характеризуется мужским фаллическим образом стрелы/.
Многие философы задавались вопросом, что предшествовало странствию. И.Т.Касавин утверждает, что это - «ЛОВЛЯ» момента. Ведь обезьяны выбрали удобный момент и только потому смогли стать людьми. Если спустишься с деревьев рано, то так и останешься четве-роногой обезьяной /павианы/, чуть переждешь – и станешь брахиато-ром. Итак, первое путешествие человека – спуск с деревьев, второе – расселение по Земле. С тех пор каждая историческая эпоха ознамено-вана – переселениями народов. Всякий раз это происходило, когда складывались предпосылки. Лишь когда человеку становилось тесно среди себе подобных, и он чувствовал себя чужаком, изгоем, он уходил /т.е. исход всегда обоснован/.
Причем человек мигрирующий – это человек, превосходящий по силе своих соплеменников, наиболее приспособленный. Путь для него дополнительный опыт, поиск большей свободы.
Он как бы творит, практикует своим миграционным опытом, связы-вает собой миры и пространства, не будучи в плену ни у одного из них.
Местность расширяет табу, накладываемые обществом, границы местности отделяют внешнее пространство от внутреннего, местность служит основой повествования о «своем и чужом». Дом и очаг – это женская символика. Странствие – мужская. Путешествие удлиняет про-странство и замедляет время. Только трудности путешествия могут уд-линить время. Иван-царевич должен износить железные сапоги, стереть железный посох, найти суженую за тремя морями, а возвращение про-исходит за три дня. Разделение дома и тела – это очень важное онтоло-гическое событие. Тело как бы защищено домом. Тело зачастую пред-стает как рана, поэтому оно ищет оболочки и находит ее в доме. Персо-нажи Достоевского прибывают внутри сплющенного деформированного пространства: в «углах», «каютах», «гробах», «шкафах», «комнатенках», «норах». Дом предоставляет телу форму, удобную для выживания. Ин-терьер играет роль скорлупы, панциря, домика улитки, к которому тело прирастает, иначе враждебная среда его просто бы уничтожила. «Что-бы волки были сыты, а овцы целы», создается потрясающий образ единства местности и пути: их гибридом выступает лабиринт, который есть дом, обещающий бесконечное путешествие. Лабиринт – это свер-нутое изображение различных путей человека в сакральном простран-стве: путь наружу и путь вовнутрь.
География мира сама собой напрашивается на прообраз и аналог структуры текста. География возникает как следствие путешествия и его последующее истолкование. Текст – это опыт миграции.
Довлатов дает своим героям возможность расширить свое жиз-ненное пространство и по «ступенькам» многоточий выводит их за пре-делы текста в иной уровень БЫТОВАНИЯ /в метатекстуальную жизнь/. Великий писательский гуманизм создал героя изначально свободного в передвижении. Горизонты «иной жизни» манят его к путешествию, да и «сдохнуть, не поцарапав земной коры» [Довлатов 1995:205] он попросту не может.
«Я по свету не мало хаживал,» – может похвалиться, как и многие другие герои ХХ века, герой Довлатова. Путешествие его начинается прямо с обложки. Рисунки Митька Флоренского сделаны так, как будто их рисовали сами персонажи. Внешнее противоречие строгости и рас-хлябанности, примитивности и сложности. Люди идут и оставляют сле-ды. Рядом с ними движутся собачки Глаши. Ничто не стоит на месте, даже корявые деревья, кажется, движутся во всей своей сплетенной массе. «Митек тоже – не простак, а клоун, который тайком ходит по ка-нату» [Генис 1997:11]. Создается эффект сорванной крыши: мир, на ко-торый мы смотрим сверху, движется. Меняя свое время и пространство, он странствует. А рядом - карты, чтобы, ни дай Бог, никто не заблудил-ся. Ведь только совершая Великое путешествие человек способен ов-ладеть миром, а значит – стать свободным.
Исход людей из родных мест – отличительная черта нашего сто-летия. Герои отправляются либо в дальние путешествия, либо в очень дальние. Основной атрибут путешествия – это чемодан. Есть чемодан и у философствующего правдо-счастье-искателя и забулдыги Венечки Ерофеева. Вернее, это не чемодан, а чемоданчик. Крохотное вмести-лище бутылочного арсенала и гостинцев. Держит свой путь Венечка ту-да, «где сливается небо и земля, где волчица воет на звезды», где жи-вет его девушка с самым кротким и самым пухлым на свете младенцем, который знает букву «ю» и за это хочет получить стакан орехов. Держит он свой путь в неописуемые, присноблаженные Петушки. В задумчиво-сти стоит он у аптеки и решает, в какую сторону ему податься, если все дороги ведут в одно и то же место. Даже без намека сказочной Алисы, можно догадаться, что если куда-то долго идти, то обязательно куда-нибудь да и попадешь. Если же ты хочешь попасть на Курский вокзал, ты на него и попадешь, иди хоть направо, хоть налево, хоть прямо. Только в сказках есть альтернатива выбора. Изначально же маршрут твой обусловлен и закономерен. «Ночь, улица, фонарь, аптека…» - из-вестные строки блоковского стихотворения. Перед нашими глазами – ночной город, отраженный в зеркальной глади. Человек стоит на мосту и смотрит на морщинки воды, и думает, что жизнь бессмысленна, а смерть еще бессмысленней. Василий Гиппиус, выслушав это стихотво-рение, сказал Блоку, что никогда не забудет этого, потому что возле его дома на углу есть аптека. Блок шутки не понял и ответил: «Возле каж-дого дома есть аптека». Аптека – символ, граница перехода жизни в со-стояние смерти, исходная точка Венечкиного путешествия. Несмотря на изначальную необратимость своего пути /куда бы ты ни шел, все равно придешь куда следует/ герой выбирает правое / «праведное»/ направ-ление и держит свой путь с Богом и Ангелами.
Садится он в темный вагон, прижимая к груди самое ценное и до-рогое что у него есть - свой чемодан. Можно подумать, что дорога ему собственная поклажа из-за портвейнов и наливок, фигуристыми бутыл-ками выстроившимися в ряд. Но нет, так же нежно и бережно прижимал он к своему сердцу этот ободранный чемодан даже тогда, когда он был пуст. Чемодан – это все, что накопил он за свою никчемную жизнь. От-крыл крышку перед Господом, широко, настежь, как только можно душу свою распахнуть, и выложил все, как на духу: «от бутерброда до розо-вого крепкого за рубль тридцать семь». «Господь, вот ты видишь, чем я обладаю. Но разве это мне нужно? Разве по этому тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чем тоскует моя душа» [Вен. Ерофеев 1997:96]. Господь, какой и должен быть, суровый /поэтому в синих молниях/, но и милосердный, великодушно благословляет и раз-деляет эту Великую трапезу вместе с непутевым Дитем своим, глупым Венечкой.
Скромные и грешные чемоданные пожитки свои доверяет он толь-ко Ангелам и Богу. Чемодан – своего рода ориентир героя, по нему он определяет направление собственного движения, почти так же, как и расстояние меряет он не километрами и милями, а граммами и литрами / «с улицы Чехова до подъезда я выпил еще на шесть рублей»/.
Венечка помнит, что «чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда» [Вен. Ерофеев:1997]. Чемодан – стрелка указующая, охраняе-мый Ангелами. А где же он, чемоданчик? Глупые ангелы подвели, не досмотрели, не оправдали Венечкиного доверия, не сочли эту вещицу ценной. Потеряны все ориентиры. Как в страшном, мучительном сне мечется герой по пустому вагону, желая отыскать свой чемодан, уте-рянный перед самым Покровом /городом Петушинского района/, но нет его. Именно с утратой чемодана /оберега, связанного с внешним миром, компаса/ герой становится еще более уязвимым. И перед ним появля-ется женщина в черном «неутешимая княгиня», камердинер Петр /предатель – апостол/, полчища Эриний. Все это посланцы темных сил. «Уходя из родных краев, не оглядывайся, а то попадешь в лапы Эри-ний». Герой не следует пифагорейскому правилу. По одним легендам, они – дочери Земли, по другим – Ночи. Но как бы то ни было, они явля-ются из глубин подземного мира и за плечами у них крылья, а на голове клубятся змеи. Они – воплощенная кара за грехи, никакими силами их не убедишь в собственной невиновности. Посему лучшая защита – не оглядываться, не жалеть о пропавшем чемодане, об угасающем малы-ше, который умеет говорить букву «ю», о девушке, которая ждет, а луч-ше винить себя во всех смертных грехах, подставлять правую щеку, ко-гда «съездят по левой», говорить, что предал его семижды по семиде-сяти и больше, думать о самоубийстве /сорок раз вздохнул глубоко …и все/, утирать слезы и сопли после того, как все грехи твои взвешены, в надежде, что на «тех весах вздох и слеза перевесят расчет и умысел» [Вен. Ерофеев 1997:117]. И после того, как ангелы будут хохотать, а Бог молчаливо покинет тебя, верить в ту Деву–Царицу, мать малыша, «лю-бящего отца /И.Х./ как самого себя», что даже такой, без чемодана, раз-давленный душой и телом, ты нужен им. Встань и иди, иди в надежде на то, что двери отверзятся, что зажжется новая звезда над Вифлие-мом, что будет рожден Новый Младенец, который будет также кротко и нежно говорить букву «ю», и отыщется твой чемодан, твоя единствен-ная личная вещь, твой крест и грех, который ты должен нести, чтобы достигнуть того светлого города, по которому так долго томился и окон-чить свой праведный / «правый»/ путь в Настоящем прибежище Рай–Петушки.
Будет долго казаться, что герой все-таки пожалел былое /чемодан/ и оглянулся, как Лотова жена, на горящий город, но это в большей сте-пени доказывает то, что он не будет, как Лот, вспоминать свое прошлое, он будет глядеть прошлому прямо в глаза, как делают это не изгнанни-ки, а примеренные.
Чемодан у Довлатова один из главных героев, это способ закрепить все в одном месте. Вспомним сундук Коробочки, сундучок шмелевского Горкина, шкатулочку Чичикова. А.Белый называет ее «женой» Чичикова – женская ипостась образа /ср. шинель Башмачкина – «любовница на одну ночь»/. Точно Плюшкин, Чичиков собирает всякую дрянь в шкатулочку: афишу, сорванную со столба, использованный билет. Как известно, вещи очень много могут рассказать о своем хозяине. Они могут взять и доказать, что «хозяин» не свободен, он тяготится к прошлому и связан со своим прошлым цепями вещей. Символ свободы – одинокий путешествующий человек. Но путешествующий налегке. Стремящийся уравнять СВОБОДУ ЖИЗНИ со СВОБОДОЙ смерти: когда Александр Македонский умирал, он попросил в крышке гроба сделать два отверстия для рук, чтобы показать миру, что он ничего не взял.
Чемодан у Довлатова – это не только атрибут путешествия, но и вы-разитель эмоционального отношения к миру. Чемодан – символ преда-тельства и изгнания. Не случайно взгляд бросающей героя Любимой срав-нивается с чемоданом: «Наступила пауза еще более тягостная. Для меня. Она-то была полна спокойствия. Взгляд холодный и твердый, как угол че-модана» [Довлатов II 1995:232].
Автор действует на уровне переосмысления: вещь-человек /гоголевская традиция/, вещь-символ /символизм/, человек-символ /традиция постмодернизма/, то есть объединяет в своем прозаическом опыте опыт других эпох.
Но если в традиции постмодернизма путешествие выступает как спо-соб изучения мироздания и души героя, то у Довлатова путешествие – не-нужный и тягостный процесс. Получив от автора свободу передвижения, герой мечтает о статике. Сравнивая с произведением Валерии Нарбиковой «…и Путешествие…», мы понимаем, что для нее путешествие – это не только способ передвижения тела, но и полет души: «Однажды в студеную зимнюю пору шел поезд. В купе сидели двое господ. Они ехали в одну и ту же сторону…» – «А где у русского душа?», то есть путешествие – это про-сто предлог поговорить о человеке, распознать его сущность, путешествие – это проверка на выживаемость и приспособленность к Миру. У Довлато-ва, например, в «Дороге в новую квартиру» переезд связан с идеей потери и катастрофизма: выцветшие, залитые портвейном обои, безвкусная об-становка, убогие дешевые вещи, человеческое одиночество, - все выно-сится на обозрение «чужому люду». Когда из дома выносят все вещи, ком-ната начинает напоминать корабль, потерпевший кораблекрушение: об-ломки грампластинок, старые игрушки… Сотни глаз смотрят на героя через посредство его вещей. Человек вне комнаты выглядит потерянным и обна-женным. Хозяйка дома Варя Звягинцева начала казаться уже совсем не-молодой, не такой красивой, а какой-то дешевой и пустой, как и ее мебель. Будто скинули бутафорскую маску и припомнилась таинственная и эксцен-тричная бунинская героиня / «Дело корнета Елагина»/, живущая в комнате с портьерами в виде крыльев летучей мыши, в мире загадочном и таинст-венном. Только сразу же после убийства комната начинает казаться неоп-рятной и жалкой, героиня безобразной и старой, будто после прекрасного бала вещи, отыгравшие блестящую роль, теряют свою силу и духовное со-держание: вместо бесценного бриллианта – дешевый стеклярус, вместо красивого лица – несвежий грим. Режиссер Малиновский небрежно броса-ет фразу, которая полностью характеризует происходящее: Вещи катаст-рофически обесценивают мир и человека в нем живущего. Переезд унич-тожает человека, когда последний пытается захватить с собой целый мир /свой мир/, он не получает на это право.
Однажды Сергей Довлатов сравнил корову с чемоданом: «Есть что-то жалкое в корове, приниженное и отталкивающее в ее покорной безотказно-сти. Хотя, казалось бы, и габариты, и рога. Обыкновенная курица, и та вы-глядит более независимо. А эта – чемодан, набитый говядиной и отрубя-ми» [Довлатов II 1995:244]. Не намек ли это на тело, которое, как непо-сильная ноша, тянет человека к искушениям и желаниям? Отказаться ли от вещей, чтобы обрести желанное спокойствие и желанную свободу, или же держаться за них до самой смерти, до самого Конца?
Итак, несвобода человека определяется степенью его привязанности к предметному миру, к конкретному времени и пространству. И эта несво-бода не противоречит желаниям героя.
ЛИТЕРАТУРА
1.Баткин Л. «Неужели вот тот – это я?» // Знамя. – 1995.-№2. – С.189-196.
2. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М.: Изд-во «Искус-ство», 1986. – 444с.
3. Белый А. Символизм как миропонимание. – М.: Изд-во «Республи-ка», 1994. – 528с.
4. Богуславский В.М. Человек в зеркале русской культуры, литерату-ры и языка. – М.: Изд-во «Космополис», 1994. – 238с.
5. Вышеславцев Б.П. Этика преображенного эроса. – М.: Изд-во «Республика», 1994. – 368с.
6. Довлатов С.Д. Собрание прозы в 3-х томах. – С.-Пб.: Изд-во «Лим-бус-пресс», 1995.
7. Ерофеев Вен. Оставьте мою душу в покое. – М.: Изд-во А.О. «ХГС», 1997. - 408с.
8. Ерофеев Вик. Русские цветы зла. – М.: Издательский Дом «Под-крва», 1997. – 504с.
9. Жолтовский А.К. Искусство приспособления. // Литературное обо-зрение. – 1990. - №6. – С.46-51.
10. История современной зарубежной философии. – С.-Пб.: Изд-во «Лань», 1997. 480с.
11. История философии в кратком изложении. – М.: Изд-во «Мысль», 1997. – 590с.
12. Камю А. Творчество и свобода. – М.: Изд-во «Радуга», 1990. – 602с.
13. Касавин И.Т. «Человек мигрирующий»: Онтология пути и местно-сти // Вопросы философии. – 1997. - №7. – С.74-84.
14. Кулаков В. После катастрофы. // Знамя.–1996.-№2. – С.199-211.
15. Под ред. Мотрошиловой Н.В. История фидлософии: Запад – Рос-сия – Восток. – М.: Изд-во «Греко-латинский кабинет» Ю.А.Шигалина, 1995.
16. Малоизвестный Довлатов. – С.-Пб.: Изд-во «Журнал “Звезда”», 1996. – 512с.
17.Нарбикова В. «…И путешествие» // Знамя. – 1996. - №6. – С. 5 -36.
18. Ницше Ф. Человеческое слишком человеческое; Веселая наука; Злая мудрость. – Минск.: Изд-во «Попурри», 1997. – 704с.
19. Орлова Э.А. Введение в социальную и культурную антропологию. – М.: Изд-во МГИК, 1994. – 214с.
20. Подорога В. Феноменология тела. – М.: Изд-во «Ad Marginem», 1995, - 301с.
21. Соловьев В.С. Сочинения в 2-х томах. – М.: Изд-во «Республика», 1988.
22. Фромм Э. Бегство от свободы. – Минск.: Изд-во «Попурри», 1998. – 672с.
23. Шестов Л.И. Сочинения в 2-х томах. – М.: 1993.
24. Шкловский В.Б. О теории прозы. – М.: Изд-во «Советский писа-тель», 1988. – 194с.
25. Шлайфер Н.Е. Свобода личности и исторический детерминизм. – М.: Изд-во «Высшая школа», 1983. – 95с.

>>> К списку рефератов по литературе, культуре, искусству >>

>>> К списку рефератов по категориям >>